Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Эпизод с двумя поклонниками Павловой показывает, как она объективировала борьбу со «старым человеком» в себе, наделяя этого «старого человека» материальной осязаемостью. Социологизация таких людей, как Полежаев, их превращение в символы старой интеллигенции позволяли Павловой придавать себе облик представительницы новой интеллигенции. Таким образом, ее рассуждения указывают на интересное взаимовлияние самоопределения и социального определения других. Если применить этот механизм к практике разоблачений и доносов, широко распространенной в 1920–1930-е годы, то эти разоблачения и доносы можно понять как акты конструирования собственной идентичности за счет разоблачаемых субъектов. Эта идентичность возникала ценой окончательного удаления из советского общества «тени», которую она отбрасывала, будь то образ старого интеллигента или врага-буржуя. В случае Павловой Полежаев претерпел лишь символическую смерть как представитель «отжившего» строя, да и то только на страницах дневника, но тем не менее мысли, высказывавшиеся в этом дневнике, формулировались в то время, когда разоблачения буржуазной интеллигенции были многочисленными, а их последствия — осязаемыми и зачастую смертельными.

Борьба со «старым человеком» в себе охватывала все сферы жизни, поскольку любая мысль и любое действие интеллигента могли быть истолкованы как выражение состояния его сознания. Даже такие внешне земные дела, как питание и бытовые заботы, могли выступать вехами духовного пути. Авторы советских дневников избегали жалоб на материально-бытовые трудности, либо обходя их молчанием, либо приводя в качестве свидетельств успешного самообновления. В своем дневнике Павлова практически не упоминала об ужасных жизненных условиях начала 1930-х годов. Но показательнее всего то, что она не упомянула о голоде 1933 года, последствия которого должна была наблюдать, поскольку провела лето в деревне под Москвой. Редактируя дневник в 1980-е годы, Павлова отметила, что это было крайне трудное лето и что ей приходилось постоянно ездить в Москву за едой. Но интеллигент 1930-х годов должен был подавлять в себе стремление к такой низменной материи, как пища; артикулировать подобные желания и тем самым поставить под сомнение политику советского государства означало проявить свое староинтеллигентское Я.