Революция от первого лица. Дневники сталинской эпохи [Revolution on My Mind. Writing a Diary Under Stalin]

Еще одного писателя «буржуазного» происхождения, Юрия Олешу, к ведению дневника подтолкнуло аналогичное убеждение в способности автобиографического повествования повлиять на реальную жизнь. Олеша обратился к дневнику отчасти для того, чтобы создавать произведения в духе «литературы факта». С долей сарказма он замечал по поводу новой литературной моды, в рамках которой объявлялось о смерти романа, а современной провозглашалась только документальная проза, такая как дневники: «Пусть пишут дневники все: служащие, рабочие, писатели, малограмотные, мужчины, женщины, дети — вот клад для будущего!» Тем не менее Олеша вел дневник всерьез, а не только для литературного эксперимента. Он надеялся на то, что поиск фактов направит его сомнительное буржуазное Я на исторически верный путь и поможет оказаться в обетованном будущем. Однако применительно к личной жизни Олеши приемы «фактографии» привели к несколько иному результату. К ужасу Олеши, ведение дневника не оказало на него преобразующего влияния. Не став документальным подтверждением перехода в новый мир, запись фактов, которую вел писатель, превратилась в «бесполезную» фиксацию быта и, таким образом, лишь аккумулировала, а не рассеяла бремя прежнего, непреобразованного Я. Делая записи в дневнике и читая их, Олеша со страхом обнаружил фундаментальную «истину»: он «мелкий буржуа, который всю жизнь мечтал стать крупным собственником»[130].

Олеша упорно фиксировал не только свои мысли, но и соматические симптомы, с тревогой анализируя их смысл: как они определяют его положение на историческом пути? Неспособность мыслить как прогрессивный советский интеллигент и привести свое субъективное Я в соответствие с объективными требованиями истории в конце концов вынудила его признать, что он является носителем «порочной» духовной и телесной сущности. Эта «ужасная» истина, отмечал он, имеет физиологический характер: она у него «в крови, в клетках мозга». В самом негативном варианте кризис личности Олеши вызывал страх смерти: «Я вынужден прервать работу и принять ванну… В ванне. Жарко, страх умереть, прислушиваюсь: сердце, что-то с мозгом делается — не делается ли с мозгом — a? Очень много думаю о смерти. По почерку моему какой-то старичок определил, что я много думаю о смерти. Я слишком часто (почти постоянно) думаю о смерти болезненно!» В 1930 году, когда Олеша создавал этот насыщенный рассказ о своем упадке как индивидуума и как представителя общественного класса, ему было всего 30 лет. Но, живя в страхе смерти, он не мог с уверенностью смотреть в будущее. Вместо этого его тянуло в прошлое, из которого он не мог найти выхода. Постоянное копание в прошлом — еще одна особенность дневника Олеши — было одним из косвенных выражений исторического проекта, который, как он считал, определял его жизнь, как и жизнь всего советского коллектива[131].