Семнадцать лет в советских лагерях [litres]

Он спросил мою фамилию так внезапно, что я вздрогнула. Впоследствии я поняла, что подобное обращение было продуманной тактикой: дать заключенному сначала расслабиться, чтобы затем неожиданно нанести удар. Я отказалась называть себя. Тогда следователь приступил к составлению протокола допроса, похожего на те, что мне устраивали в последующие годы. В частности, он задавал мне вопросы о моих близких друзьях и знакомых, о том, как я познакомилась с Мацокиным, каким образом получила анкеты из французского посольства, найденные при обыске, и по каким причинам я увеличила фотографию Махмудова. Я иронически ответила, что была влюблена в него, и это привело моего следователя в некоторое замешательство. Затем пришла моя очередь смутиться, когда он заговорил со мной о записке с подписью «Александр», обнаруженной во время личного обыска на Лубянке. Александр, молодой студент, был приемным сыном генерала Блюхера, арестованным в то же время, что и его отец[64]. Он провел много месяцев в подземных застенках Лубянки и смог освободиться только потому, что был еще несовершеннолетним. После возвращения в Энергетический институт Александр заходил ко мне: он посещал курс Мацокина и очень огорчился, узнав о его аресте. В записке, предъявленной мне следователем в качестве улики, Александр предлагал мне сходить в следующее воскресенье в Музей изобразительных искусств.

Перестав издеваться надо мной по пустякам с единственной целью вывести из себя, следователь заявил, что меня обвиняют в том, что я была сообщницей контрреволюционера Мацокина. Следователь сообщил мне, что свидетели Ануфриев и Ощепков[65] показали на следствии, что я разделяла взгляды своего мужа и помогала ему организовать отключение света по всей Москве, чтобы похитить Сталина под покровом темноты. Это было не только ложью, но еще и глупостью. Подобное обвинение звучало совершенно абсурдно. Я не постеснялась сказать это своему обвинителю, добавив, что считаю абсолютно невозможным, чтобы Ануфриев и Ощепков, изучавшие японский язык у Мацокина и не интересовавшиеся ничем, кроме учебы, могли говорить такие глупости. Они оба хорошо знали, что их преподаватель сосредоточен только на своей работе, а я никогда не вмешивалась в их лингвистические занятия, в которых ничего не понимала. Позже я узнала о смерти Ощепкова. Он не выдержал пыток на Лубянке, несмотря на то что преподавал дзюдо в Институте физкультуры.

В этот момент в комнату вошел какой-то человек в штатском и, пройдя за спиной следователя, через плечо прочитал мои ответы. Он яростно на меня набросился:

– Как вы смеете отрицать то, в чем вас обвиняют, в то время как Мацокин уже во всем признался?

Я потеряла хладнокровие, меня охватило бешенство:

– Вы лжец! Мацокин не мог признаться в том, в чем он невиновен. Нравится вам это или нет, но я буду повторять это, даже когда вы поставите меня к стенке!

Он ухмыльнулся:

– Ничего, дорогая, мы готовы вас туда отвести.

После такого допроса я возвратилась в свою камеру совсем обессиленная.

Через день меня вновь вызвали на допрос. Следователь спросил, намерена ли я по-прежнему отказываться отвечать на вопросы о Мацокине, и пригрозил, что, если я буду продолжать упорствовать, он будет вынужден принять в отношении меня более строгие меры. После чего добавил с ухмылкой, что я должна взять пример с первой жены Николая – мадам Жоффруа, которая сразу же во всем призналась. Вне себя я вскочила со своего стула:

– Я не изменю своих показаний, слышите! Мы с Мацокиным прожили вместе два года, и эти годы были для нас самыми счастливыми, мы не занимались политикой! Мацокин никогда не участвовал в антисоветских заговорах! Он вернулся из-за границы в 1929 году, через год его посадили в тюрьму, откуда он вышел в 1934-м. Когда и где он мог установить контакт с врагами режима?

– У него было достаточно времени это сделать!

– Все те, кто это говорит, лгут! В любом случае предупреждаю вас, что я ничего не подпишу!