Семнадцать лет в советских лагерях [litres]

Через несколько минут в нашу камеру ввели еще одну женщину лет пятидесяти-шестидесяти с совершенно изможденным лицом; она выглядела испуганной и старалась держаться в стороне. Я заговорила с ней и узнала, что она – жена высокопоставленного военачальника Турникова. Новенькая рассказала, что ее муж тоже арестован; она опасалась, что это расстроит помолвку ее дочери с приемным сыном Ворошилова. Турникова пробыла с нами всего несколько часов, но позже я встретила ее еще раз.

Мое внимание привлекла хорошенькая молодая женщина лет двадцати с ярко выраженными азиатскими чертами лица. Она была женой Казарина, офицера НКВД и ближайшего соратника Ягоды. Ее мужа судили в те же дни, что и его начальника, а затем расстреляли.

Так тянулось время, мы делились друг с другом своими невзгодами. В нашей камере собрались представители всех слоев общества, коммунисты и антикоммунисты. Никто не мог спрятаться от произвола деспота, чье кровавое безумие превратило СССР в гигантскую тюрьму, где уничтожают всех, кого подозревают в малейшем сопротивлении воле тирана.

10 ноября в два часа ночи меня разбудили надзиратели. Мне велели надеть пальто и вывели из камеры. Один из них, державший в руке связку ключей, шел передо мной, другой – позади. Мы спустились по довольно крутой лестнице, затем пошли по коридору такой же ширины, что и лестница, затем еще один коридор… вскоре я потеряла им счет, мне казалось, этот переход длится бесконечно. Тюремщик, шедший впереди, на каждом повороте ударял связкой ключей, чтобы сообщить о нашем продвижении. Наконец мы вышли в довольно широкий коридор, пол которого был покрыт ковром, заглушавшим шаги. Слева я увидела высокие незарешеченные окна, а справа – целый ряд массивных деревянных дверей с медными решетками на окошках. Вероятно, это были камеры для особо важных заключенных. Мы прошли через стеклянную дверь и по красивой лестнице спустились в просторный зал на первом этаже. В стене зала находилось небольшое закрытое окошко. Тюремщик нажал на кнопку, и оттуда вылезла картонная карточка с обозначением времени прихода и ухода, даты и места для подписи. По завершении этих формальностей, конвоир втолкнул меня в кабинет 18, где стояли только стол и два прикрученных к полу стула. На стенах ничего не было. Привинченная к столу лампа освещала человека с монгольскими чертами лица[63], который что-то писал. Не поднимая головы, незнакомец жестом предложил мне сесть и затем двадцать минут не обращал на меня никакого внимания.