Семнадцать лет в советских лагерях [litres]

В мае Мацокин отправился в Ленинград (это была его последняя попытка защитить свою репутацию), чтобы выступить на совещании Института востоковедения, где он намеревался доказать, что причина неуспеваемости студентов – в слишком сложных методиках преподавания, применяемых в институте. Он предложил директору института прислать к нему в Москву двух ленинградских студентов, чтобы те могли оценить разницу между двумя методиками обучения и выбрать лучшую. Его предложение было воспринято чрезвычайно сдержанно, и после возвращения Николай окончательно смирился с тем, что считал неизбежным.

В июне мы узнали, что маршал Тухачевский[47] и еще семь генералов Красной армии обвинены в шпионаже, приговорены к смерти и расстреляны после того, как признались во всем на закрытом процессе. Люди были настолько пресыщены этими ужасами, что уже не реагировали на них. Все «зарыли голову в песок», ожидая окончания бури и надеясь не попасть в число жертв.

17 июня моя коллега по работе Ольга Ильинская пригласила меня в Малый театр, где давали революционную пьесу. Я провела приятный вечер, но, возвратившись к себе, удивилась, что никто не ответил на мой звонок в дверь. Я вышла на улицу и увидела, что в окне нашей комнаты не горит свет. В обычных обстоятельствах я подумала бы, что Николай вышел, но, когда знаешь, что каждый день происходит вокруг, даже самое непродолжительное отсутствие близкого человека становится поводом для беспокойства. Я вновь поднялась по лестнице к двери и стала барабанить по ней кулаками, но никто так и не подошел. Обезумевшая, я побежала на Преображенскую площадь, где жила моя подруга Люба Сазонова. Я объяснила ей свою просьбу; она отправилась ко мне домой и спросила Николая Мацокина. Зайцева ответила, что Мацокина увезли в НКВД, а его комната опечатана. Итак, случилось именно то, чего так опасался Николай: он вновь оказался в лапах органов[48]. Выйдет ли он когда-нибудь оттуда?

В полной растерянности я едва дождалась рассвета у Любы. Она не могла надолго меня приютить, так как из-за своего прошлого вызывала подозрение у НКВД. Предоставляя мне крышу над головой, она сама себе подписывала ордер на арест. В очередной раз меня на несколько часов охватил ступор. Еще раз я поняла, что такое советское правосудие. Я оказалась выброшенной на улицу, абсолютно одна. Я позвонила тете Наташе, чтобы рассказать ей, что произошло, и тут она мне сказала, что Жорж вернулся. Я забыла о своей беде и бросилась к сыну.

Когда Наташа провела меня в комнату, Жорж сидел у окна. Увидев меня, он поднялся и сказал: «Здравствуй, мама…» Он меня не забыл! Как он вырос, мой Жорж! Ему было уже девять лет. Девять лет назад я, радуясь, произвела его на свет, а сейчас жизнь почти превратила меня в нищенку. Возможно, завтра я стану такой же побирушкой, как те клошары, которых мы с Трефиловым видели лежащими на душниках в Париже.