Семнадцать лет в советских лагерях [litres]

Я тоже поддалась унынию: мой друг не мог устроиться на работу, и к тому же ему пришла пора менять удостоверение личности – пресловутый советский паспорт. В отличие от Мацокина я не интеллектуалка и всегда готова к борьбе. Я была вне себя, видя, что Николай не может зарабатывать на жизнь, несмотря на большой дефицит преподавателей китайского и японского. Жить вдвоем на мою скромную зарплату было невозможно. В довершение всех бед террор возобновился с еще большей силой – новый глава НКВД Ежов оказался ничем не лучше Ягоды.

Я взяла инициативу в свои руки и пошла к секретарю комитета комсомола, умоляя дать работу Мацокину и доказывая, насколько глупо даже с точки зрения интересов СССР отказываться от услуг такого преподавателя, как он. Секретарь признался мне, что не может самостоятельно принять столь ответственное решение. Он не против того, чтобы взять на работу Николая, но это будет возможно, только если за него поручится один коммунист и один беспартийный. Я говорила о бессмысленности подобного требования: вряд ли найдется сумасшедший, готовый поручиться за человека, находящегося не в ладах с властями. Должно быть, мои слова были настолько убедительным и горячими, что секретарь в конце концов согласился помочь организовать учебный курс для Мацокина. Ко мне вновь вернулась надежда, когда я увидела, что мой друг больше не сидит уныло в своем кресле, предаваясь невеселым мыслям. Теперь он работал по три часа в день на одном из факультетов Энергетического института, получая пятнадцать рублей за сорок пять минут (академический час). Такое расписание очень устраивало Мацокина: у него оставалось время готовиться к утренним лекциям.

Честно говоря, я боролась за восстановление Николая на работе не только, чтобы вывести его из летаргического состояния, но и чтобы улучшить наше материальное положение. Я хотела, чтобы он получил трудовую книжку (а он имел на нее право), – это помогло бы ему переоформить удостоверение личности и остаться в Москве. Главное, следовало добиться того, чтобы в новом паспорте больше не фигурировал регистрационный номер его тюремного дела, которое хранилось в архивах Лубянки и автоматически делало его подозреваемым всякий раз, как только он предъявлял документы.

Мои усилия увенчались успехом, и мы с чуть большим оптимизмом встретили 1937 год. Как оказалось, новый год ознаменовал конец всех надежд и начало нашего крестного пути.