Семнадцать лет в советских лагерях [litres]

Окончив обыск, офицер приказал солдату не выпускать меня из виду и вышел. Он вернулся примерно через час и сообщил со смущенным видом:

– Я пытался сделать все, что мог, но ничего не поделаешь, вы должны поехать со мной.

И, взяв мой чемодан, добавил:

– Вы, вероятно, уедете на несколько лет, так что возьмите с собой побольше вещей…

Но я была не в состоянии пошевелиться, и офицер сам сложил мое нижнее белье в чемодан и застегнул его. Часы пробили половину шестого, когда я вышла из комнаты, где предполагала начать заново свою жизнь. Все было кончено. Николай пропал без вести, меня увозят бог знает куда, мои жалкие пожитки разбросаны. Для тех, кто завтра, очевидно, займет мою комнату, все будет выглядеть так, будто мы никогда не существовали… Кажется, ни в какой другой момент я не испытывала такого чувства угнетенности, близкого к отчаянию и желанию умереть. Я настолько оцепенела, что даже не могла плакать. В машине офицер, видя мое состояние, посоветовал мне не бояться: он знал, что у советской власти ко мне нет личных претензий, а арестована я из-за своего мужа.

Через несколько минут мы прибыли к месту назначения – тюрьме НКВД на Лубянке.

Едва я ступила на землю, передо мной автоматически открылись ворота тюрьмы. Я перешагнула порог зловещего здания и поднялась на несколько ступеней, навстречу нам вышел охранник НКВД. Сопровождавший меня офицер, передав ему документы, найденные в моей комнате, ушел, а женщина в форме НКВД отвела меня в тесную кабинку, примерно полтора метра в длину и семьдесят сантиметров в ширину. Взяв мой чемодан, она достала из него бумажные салфетки, мыло, зубную пасту и щетку. Вернув мой похудевший багаж, охранница очень быстро и с заученной ловкостью, свидетельствовавшей о большом навыке, вынула шпильки из волос, срезала все крючки с платья и конфисковала часы и кольцо. Избавив меня от всего лишнего, она передала меня охраннику, и мы двинулись по лабиринту коридоров. От бесчисленных поворотов, спусков и подъемов у меня закружилась голова. Казалось, этот ужасающий переход никогда не закончится: я попала в ад, и мое наказание состоит в том, чтобы вечно идти по коридорам, ведущим в никуда. Наконец, охранник остановился перед дверью, открыл ее и мягко втолкнул меня внутрь. В камере размером пятнадцать квадратных метров содержалось около тридцати женщин. Догадавшись по моему акценту, что я иностранка, они закричали:

– Смотри-ка! Они уже стали арестовывать Коминтерн[59]!

Меня засыпали вопросами: кто я такая, откуда, сколько коминтерновцев уже арестовано. Мне стоило больших трудов убедить их в том, что я не имею отношения к Коминтерну. Однако мои страдания на этом не закончились – вскоре за мной пришел другой охранник, чтобы отвести в абсолютно темную камеру, где я осталась одна. Тогда мои нервы, уже несколько часов мучимые жестоким испытанием, не выдержали, и я стала выть от страха, словно зверь. Мой голос долгим эхом отражался от стен – я стала терять рассудок от своего повторявшегося крика. Вбежали охранники и, не применяя ко мне насилия, вернули в камеру, откуда привели несколько минут назад. Я так до сих пор и не понимаю, что означало мое короткое пребывание в этой мгле.