Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Разгадать многоразличие переплетения человеческих встреч, никогда не бывающих случайными, вызываемых изнутри нашей волей, нашими хотениями и вожделениями — вот чего добивается Достоевский. Его творческая интуиция знает при этом, что рядом с нашей волей, устремляющейся то вверх, то вниз, неотлучно движутся духи добра и зла, ищущие проявиться через человека.

Есть волевые творцы художества и есть служители искусства медиумические. Ко второму разряду художест­венных натур у нас, например, всецело принадлежал Блок, во Франции — Верлэн. Они пассивно пропускали в себя и через себя различные космические соблазны и прельщения, и потому их поэзия роковым образом должна была стать демоничной. Художниками, лишенными волевой сопротив­ляемости, властвуют демоны. Но великий грех возлагать всю ответственность за это на одних поэтов-медиумов. Нет, за направление их искусства отвечаем мы все, с ними живу­щие. Художник всегда отражает метафизику своей эпохи, скрытые устремления своих современников, положительные и отрицательные, святые и греховные. Явление Блока в краткий период российского ренессанса, во времена Держа­вина и Пушкина было бы невозможным, немыслимым. Но уже Гоголь учуял и предсказал скорое нарождение страши­лищ и чудищ, а Достоевскому выпало на долю вступить с ними в длительную борьбу. Создатель «Преступления и на­казания», «Бесов» и «Братьев Карамазовых» был художни­ком волевым и потому, до глубины всего своего существа, сознательным. Он обладал не одним, но двумя исполин­скими умами. Один из этих умов входил неотъемлемой органической частью в его интуицию, другой пребывал над творческим процессом, зорко следя за ним. Этот, всё по­веряющий ум заведывал художеством Достоевского и не пропускал в него ничего, самому автору не угодного. Блок — служитель искусства безотчетный, пассивный; Достоев­ский же, подобно Баратынскому и Пушкину, принимает на себя ответственность за каждое свое слово. Он, как и Ба­ратынский, принадлежит к разряду творцов, очень редко встречающемуся; он — художник мышления, высшей стадии сознания, опровергающей во всем позитивный рассудок, ко­торый, в свою очередь, считает такое сознание безумием. Но ведь подлинное искусство, к какому бы оно роду ни относилось, с точки зрения рассудка, — бессмыслица ничуть не меньшая, чем религия. И как раз то, что для рассудка — абсурд, то и роднит всякое художество с религией. Челове­ческий рассудок, по слову апостола Павла, есть мерзость пе­ред Господом, и поэтому прав Иннокентий Анненский, утверждавший, что в основе художественного творчества «лежит обоготворение невозможности и бессмыслицы», как и в основе религии, остается мне добавить от себя. Евкли­дову уму нет места ни в религии, ни в художестве. Кстати, ныне, после открытий Лобачевского, нельзя серьезно отри­цать того, что евклидовские истины ценны лишь относи­тельно.