Свет в ночи [(о «Преступлении и наказании») Опыт медленного чтения]

Какая же может быть связь между звяканьем ключей и умерщвленной за две минуты до того их владелицей, и ка­ким образом эта связь дает судорогой о себе знать убийце? Упоминания о судорогах нередко встречаются в творчестве Достоевского. Судорога пробегает по лицу того или иного из его персонажей иногда от крайнего испуга, но, чаще все­го, она выдает присутствие беса, плотно засевшего в чело­веке. Ключи, запирающие неправедно накопленные ростов­щицей чужие деньги и драгоценности, дороже ей собствен­ной жизни. И, как это ни абсурдно на первый взгляд, но скупец, умирая, всегда надеется захватить с собой свое золото. Недаром у Пушкина скупой рыцарь, чувствуя при­ближение неминуемой смерти, взывает: «Где ключи? Клю­чи, ключи мои.'».

Творчество Достоевского органически вырастает из «Скупого рыцаря», «Пиковой Дамы» и проблемы совести у Пушкина. Нет никакого сомнения, что, говоря о ключах ростовщицы, вызвавших судорогу, пробежавшую по телу убийцы, Достоевский помнил о том, как умирал пушкин­ский скупой рыцарь. Ключи убитой старухи сохранили с нею зловещую связь. Несомненно, что так же неотступно думал Достоевский и о старой графине из «Пиковой дамы» во все время, пока писал «Преступление и наказание». И когда нежданный Раскольниковым гость в нетерпении дер­гает за звонок и ревет, как из бочки, обращаясь к лежащей за дверью убитой ростовщице: «Эй, Алена Ивановна, старая ведьма/», то мгновенно вспоминается обращение к старой графине Германа, еще не успевшего заметить, что она умер­ла: — «Старая ведьма/ так я же заставлю тебя отвечать/».

Слова у таких великих художников, как Пушкин, Го­голь, Достоевский, кроме внешнего, для всех привычного смысла, очень часто имеют еще и второе, углубленное зна­чение. Гоголь и Достоевский многому учились у Пушкина, научились они у него и хитрой игре со словом, как бы не­взначай сказанным, и сложной игре с замечаниями, кину­тыми будто между прочим, нечаянно. Так, например, у Гоголя, майор Ковалев, утративший нос, сбежавший от него при загадочных обстоятельствах, приходит в газетную экспедицию, чтобы объявить о столь трагическом для него происшествии в печати и, на вопрос недоумевающего чи­новника, отвечает: «Нос, мой собственный нос пропал не­известно куда. Чёрт хотел подшутить надо мной». Эти слова Ковалева, подчеркнутые не Гоголем, а мною, могут пройти и проходят незамеченными читателем. Ведь мало ли кто привык поминать черта с раннего утра до позднего вечера! Однако в этом замечании Ковалева кроется разгадка всего замысла гоголевского «Носа».