Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов

41

20 сентября 1961 г.[264]

Милая Анечка, рада была видеть Вашу милую, уже несколько отвыкшую от меня и несколько одичавшую морд(у, очку, ашку — на выбор!) — и рыжую прядку, а того более, рада буду повидать Вас в осенней Тарусе. Только вот погода капризничает; а Вы не любите «моего» климата… Ну ничего, потерпите! Когда ехала в Москву всё еще было зелено, а на обратном пути лес уже «загорелся» березы, осины; и вся земля усыпана желтым листом. Иннины астры стоят у меня на столе, доехали благополучно; лохматые, как современные модницы. В Болшеве у теток было очень славно, я в первый раз за все лето побыла у них как следует, и праздновали тихо и уютно наш общий день. Елизавета Яковлевна очень слабенькая, для нее подвиг дойти до калитки и обратно, но весела, и радостна, и любопытна ко всему по-прежнему. Мне подарили серебряную ложечку и такую деревянную штуку, чтобы письма туда совать, и еще почему-то аиста; последний подарок меня несколько смутил — ведь эта птичка во всем цивилизованном мире занимается поставкой грудных младенцев — а причем тут я?

Большую радость доставил мне «Старый Пимен»[265] — перечитала как бы впервые. Замечательно. И Вы у меня замечательный дружок, милый, всё понимающий и чующий, гордый, заносчивый, робкий рыжик, молча одаривающий меня самым — для меня и для нас обеих бесценным. Спасибо. Как ужасно, что ваше поколение — десятка два людей из него! разминулось с моей матерью — только из-за возраста, только возрастом разминулись. Ужасно и непоправимо, как все то, во что время вмешивается. Не то, что Вас несколько, но Вы одна сумели бы маму удержать в жизни, ибо для Вас (вас) она и писала, Вам (вам) она близка — Вы ее настоящие современники. Ее же поколение отставало от нее, говорило с ней на разных языках, на языках «отцов и детей», самых между собой не договаривающихся. Да и говорило ли, слышало ли глухонемое время — и племя?

Таруса облепила меня письмами «архивных девушек»[266]. Сепаратно и секретно расспрашивают они меня об одном и том же, а я взываю к их сознательности лозунгами «единого фронта». И вообще они мне (между нами, конечно!) уже осточертели — нездоровая спешка, ажиотаж какой-то. Нет уж, в этот ЦГАЛИ я не ринусь, очертя голову, слишком уж гостеприимны их объятия; как бы не обошли в чем-нибудь меня, сиротинушку!

Да, Анечка, еще две просьбы к Вам, одна маленькая, одна побольше — начинаю с маленькой: привезите мне, пожалуйста, баночку клея конторского, только не силикатного, а такого белого (казеинового). Второе: если не трудно — и если трудно — спросите, пожалуйста у ваших там испанцев, как по-испански звучат имена Louis (Людовик), don Pedro de Cespede Zamorin (последние две — не имена, а фамилии). Дело в том, что у Скаррона часть действующих лиц зовутся на испанский манер, часть — на французский, а их всех надо привести к одному испанскому знаменателю. Cespede, верно, будет Кеспедо, а вот таинственный Zumorin? Что у него может быть в конце — «и», «о», «а»?