Вторая жизнь Марины Цветаевой. Письма к Анне Саакянц 1961–1975 годов

А теперь перейдем к нытью от 12 ноября. Письмо писано неблагодарной скотиной рыжей масти, вот и всё, пожалуй, что могла бы сказать по существу оного. Сама была такая, за исключением масти, знаю! Видите ли, Анечка, нет человека, ежедневно довольного каждым своим днем — ни среди тех, кто нянчит детей, ни среди тех, кто их не нянчит, ни среди тех, кто пробавляется романами, ни среди… и т. д. до бесконечности. Каждый живой человек в «вопросах» счастья или задним умом крепок, или надеется на неоторванные листки календаря, и каждый живой человек не совпадает со временем. Все укладывается во французскую формулу — «Si jeunesse savait, si viellesse pouvait…»[346]. И Ваше «поразительно мало видела» и т. д. туда же укладывается… Это Вы-то, живя в Москве в такие годы мало видели? А какого, простите, черта, Вам еще надо? Много видит тот, кто умеет смотреть, Вы как раз умеете… Остальное же — многое — уже в Ваших руках или еще приплывет. Вы сейчас можете много куда ездить — от всего СССР до ближайших заграниц. Уж в Чехию-то можно было бы съездить, или хотя бы с толком посмотреть Прибалтику, которая «ближайшим заграницам» не уступает. Просто встряхнуться — как пес — от кончика носа до кончика хвоста. Этого недостает — но это в Ваших силах!

Все «вообще преданные глаза» — это, так сказать, аксессуары, и всё это не то, до той поры, пока рассудком не решишь, что — то. Но лучше не надо. Любовь бывает одна в каждой жизни, и бывает непременно (и чаще всего не к тому человеку), и всё летит к чертовой матери. Мне очень жаль Вас, но и у Вас также будет. И потом опять — с трудом вернетесь к жизни, ибо это — не жизнь.

Да, милый мой, трудно в одной комнате втроем, я это знаю. А — одной в той же комнате? Надо все время брать себя за волосы и чуть-чуть приподнимать над сегодняшним днем, чтобы сердцем понимать, как же он мил и неповторимо хорош, и осужден на исчезновение — именно он, этот будничный, похожий на другие и вместе с тем всегда особенный — день. Быть очень ему благодарной и за любовь, и за товарищество, и за работу, и за отдых, и за папу с мамой, и за русопятого соредактора, и за то, что на много столетий вперед петитом набранная фамилия рыжего стоит на книжечке Цветаевой — первого посмертного шага в родную литературу. Много, много за что можно благодарить каждый день.

Я этому научилась не сразу — и столько упустила, пропустила — жаль! Наверное — и сейчас упускаю — старею; но всё же…

Был день, когда в мою жизнь заглянул некий человек с пестрыми волосами и ресницами, некий зверек — овцезмей — у меня отмечен белым камешком. Тоже был день как день — и ничего особенного…

Спать пора — и давно. Шушка спит на самом теплом месте, на печке. Тетка Валерия сегодня спит в Москве — отбыла нынче с тридцатью баулами и одним супругом[347]. Спокойной ночи и Вам!

Целую.