39
4 сентября 1961 г.[247]
Милая Анечка, пользуюсь случаем сэкономить 4 копейки деньгами и двое суток времени — пошлю эту записочку с Юлей, которая уже уезжает, по-моему, и не отоспавшись, и не нагулявшись, и не отдохнув. Сижу на крылечке, ловлю солнечные просветы между облаками. На меня глядят во все лепестки последние цветы — огромные, до предела распустившиеся розы, дымчато-красные гладиолусы, лохматые георгины. Сегодня ночью должны быть заморозки, и завтра утром все это великолепие превратится в обвисшие бесцветные лоскутки. Жаль, и не верится. А Шушка сидит у моих ног и приводит в порядок шубейку. Шкурка такая чистенькая, что на солнце отливает радугой.
Скаррона перевела 1-е действие той пьесы, что вы переписывали; два дня как взялась за редактирование Лопы, и у меня сейчас ум за разум зашел. Как бы жаль ни было, а торопиться надо куда активнее, а главное — продуктивнее, чем это у меня получается. Беру, в основном, усидчивостью, но «оно» не берется. Поэтому сегодня на рассвете тайком на цыпочках удрала в лес, якобы по грибы, а на самом деле, по солнечное утро, по природу, по одиночество, по разговоры с самой собой, которые только и получаются вне четырех стен, как бы милы эти стены ни были. Разговоры, собственно, не с самим собой, а с другими — с мамой, и с Вами, и с Борисом Леонидовичем, и с еще немногими, независимо от того, можно ли с ними говорить в живой жизни, или уже, или еще нельзя. Когда говорю с живыми — мне это до такой степени заменяет все реальные виды общения, что, выговорившись лесу, месяцами могу помалкивать, и писем не писать, и слыть хамкой — мне всё равно. Вот и сегодня уже рассказала Вам всё на свете в шестом часу утра, когда Вы спали, впрочем, это не помешало Вам отвечать мне, самой того не зная; ибо мои разговоры никогда не моно, всегда диалоги.
Посмотрела верстку книги Бориса Леонидовича[248] — столько пейзажа, что почти Левитан[249]. Как ни хорошо, а сильно не достает других стихов. Тем не менее и на том спасибо. Сегодня во сне видела брата[250], мальчиком лет девяти, шли с ним за руку, говорили глупости, проснулась с ощущением его горячей лапки в своей ладони и полоснуло по сердцу. Это ведь забывается. Зрительная память — и память сердца — сопутствуют тебе всю жизнь, а память ладони проходит. И только сон — морока из морок — иногда вдруг воскрешает осязание. Странно ведь… Тут же ночью стала думать про Ольгу Всеволодовну[251] — что надо бы ей написать, нехорошо ведь, и т. д. и внезапно ясно почувствовала, что она, индусская вдова[252], умерла вместе с Борисом Леонидовичем, он ту ее увел с собой, и, собственно, писать некому.
Переписала свою автобиографию[253] еще более бездарно, чем в первый раз написала. Если бы в Союзе принимали кретинов, то меня приняли бы зажмурясь, и я давно была бы членом правления. Но поскольку эти люди мыслящие и даже в большинстве своем грамотные…
Еще раз спасибо за присланное, дружочек, и за Вас саму спасибо; а что до «Благодарности», то мама была наиблагодарнейшим из людей — только чаще всего ей некого и не за что было благодарить. О чем она и написала.
Целую Вас — пишите о своих делах и делишках; что Польша?[254] Не приостановит ли Вам посадку берлинская рапсодия?[255]
Ваша А. Э.
А. А. целует Вас. От Шушки привет.
Только что получила Ваше письмецо с карточными терминами и с плохим настроением. За первые, обратно же, спасибо, дивное изобретение Ларусс — и Вы с ним! А второе — ну его к черту, что это еще за штучки? Не вешать длинного носа, не жмурить пестрых бровей — смотрите у меня!
«Кукументики» для Союза писателей уже(?), по теории вероятности, отбыли, конечно же, с Оттеном[256], но сам он ажиотажа создавать не будет, ибо устал. Я против его ажиотажа настолько инертная масса, что ему неинтересно. Агитирует он меня за меня уже два года, а теперь увял, разочаровавшись, ибо я абсолютно неподвластна его шарму и категорически не украшаю собой их «салон». Теперь они делают ставку не на дочь, а на мать — и совершенно правы, давно бы так, а не с Орловым вместе.
Это что, книжка еще до сих пор не подписана к печати? Тут с неделю назад приезжал Сима Маркиш[257] и «видел своими глазами», что подписана. Ах, «сколько их, сколько их ест из рук — белых и сизых!»[258].
вернуться
247
Печаталось: С98. С. 182–185, с сокращениями.
вернуться
248
См. предыдущее письмо и коммент. 2 к нему.
вернуться
249
Исаак Ильич Левитан (1860–1900) — художник-пейзажист, мастер «пейзажа настроения».
вернуться
250
Георгий Сергеевич Эфрон (домашнее прозвище Мур; 1925–1944) — сын С. Я. Эфрона и М. И. Цветаевой. Вместе с матерью вернулся в СССР. После ее смерти и многочисленных жизненных перипетий был призван в армию. Воевал на 1-м Белорусском и 1-м Прибалтийском фронтах. 7 июля 1944 г. был тяжело ранен в бою под Друйкой и отправлен в полевой медсанбат. Умер ли он в тот же день или позже, в самом медсанбате или на пути к нему, неизвестно. Похоронен на кладбище села Струневщино (между селами Струневщино и Друйка). Впоследствии его останки были перезахоронены в братскую могилу города Браслава (Витебская область, Белоруссия). Аля видела Мура в последний раз во Франции.
вернуться
251
О. В. Ивинская.
вернуться
252
В древние времена, согласно обычаям индуизма, вдову сжигали вместе с покойным мужем на погребальном костре. Сегодня этот обычай запрещен.
вернуться
253
Документ, необходимый для вступления в Союз писателей.
вернуться
254
См. коммент. 4 к письму 36 от 22 августа 1961 г.
вернуться
255
Берлинский кризис 1961 г. — один из наиболее напряженных моментов холодной войны, начавшийся в ноябре 1958 г. и связанный с разграничением сфер влияния стран-победительниц в разгромленной Германии. После переговоров кризис удалось ликвидировать, контроль за границей между Восточным и Западным Берлином был усилен и возведена Берлинская стена, которая была разобрана в январе 1990 г.
вернуться
256
Н. Д. Оттен приложил много усилий для вступления А. С. Эфрон в Союз писателей.
вернуться
257
Шимон (Симон) Перецович Маркиш (1931–2003) — переводчик, филолог, литературовед, сын известного советского (кавалер ордена Ленина) еврейского поэта Переца Давыдовича Маркиша (1895–1952), который был расстрелян в 1952 г. Посмертно реабилитирован (1955). Симон работал переводчиком в Государственном издательстве художественной литературы (1956–1962). В 1970 г. эмигрировал.
вернуться
258
Две первые строки стихотворения Цветаевой «Сколько их, сколько их ест из рук…» (1921, цикл «Хвала Афродите», входил в сборник «Ремесло»).
