Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
— Вряд ли, да и зачем? — сказал отец. — Бревна — стройматериал далекого прошлого, и понятия красоты сейчас изменились...
3ойка между тем проворно сунула руку в кулек, по купе тотчас распространился запах мятных леденцов. Женя, сильно сутулясь, сидел возле двери, медленно жевал бутерброд с колбасой и безучастно смотрел в одну точку — куда-то под столик, точно этот разговор ни в малейшей степени не касался его.
— А зато какой был у них полет духа! — продолжал Василий Демьянович. — Какое чувство законченности, совершенства и простоты... Я уже говорил вам — чуть не полстраны объездил: в Феропонтовом любовался на Дионисия — фрески дошли в чудесной сохранности! — во Владимире наслаждался Рублевым — сохранность неважная, был и в Вологде, и Каргополе, и Золотое кольцо исколесил, и Псковщину облазил, а в Кижах не был. Остров Несметных Сокровищ! Сами убедитесь! Сегодня же! Я оставил его на закуску, как самый лакомый кусочек...
— Которым можно легко подавиться, — вставил Женя.
— Подавиться можно всем, — с ходу отбился от него Василий Демьянович и ринулся дальше. — На чем я остановился? — Он машинально покрутил на запястье правой руки тугой, на пружинках, японский браслет. — Ага... Как лакомый кусочек... Кижи ни с чем не сравнимы и недаром считаются памятником мирового значения...
— А ты знаешь, — прервал его отец, — некоторые ученые утверждают, что мастер, построивший знаменитый Преображенский храм, возвел и его предшественника — двадцатичетырехглавый Покровский — у Вытегры, который недавно сожгли какие-то малосознательные лоботрясы? Ты это знаешь, Демьяныч?
Зойкин отец слегка вроде обиделся:
— Не требуй слишком многого от простого учителя физики общеобразовательной средней школы...
Он и вправду был учителем, и, впервые увидев Василия Демьяновича, Валера сильно робел перед ним, как перед любимым учителем, но скоро понял, что ничего учительского, ничего такого, из-за чего ребята боятся учителей, в нем нет, и, конечно, в классе он невредный. Лошадкин был примерным отцом четырех дочерей. Он превратил свою тесненькую, забитую вещами трехкомнатную квартиру в панельно-блочном доме в настоящий музей и говорил Валериному отцу, что его прекрасным дочкам неинтересны все его иконы, колокольчики, затейливо расписанные прялки, вологодская дуга, пряничные доски, игрушки и керамика...
— Не прибедняйся, — сказал отец Валеры, который был профессиональным историком,— ты далеко не обыкновенный учитель физики... Все б такими были!
— Еще чего скажешь, расплылся в довольной улыбке Василий Демьянович, не понимая, что отец подтрунивает над ним.
Его, как часто говорил все тот же отец, хлебом не корми, а похваливай за коллекционирование, за собирание предметов древнего русского искусства.
— А чем вам нравится Дионисий? — неожиданно спросил у Василия Демьяновича Женя.
— Чем? Как это — чем? — слегка даже опешил от такого наивного вопроса Лошадкин. — Всем! Он сама гармония, величавость, монументальность...
— А разве этого нельзя сказать и про Рублева?
— Можно... Почему же нельзя... Рублев — гений из гениев... Я плакал перед его «Троицей» в Третьяковке... Какая сила проникновения в дух...
— А как вам Феофан Грек?
— Преклоняюсь.
— А перед чем именно? Ведь он не очень похож на Рублева и Дионисия...
— Совершенно правильно. Думаете, я этого не знаю? — Лошадкин недовольно пошевелил бровями. — Так вот — знаю, хотя и воспринимаю живопись эмоционально.
«А и правда, чего он прицепился к старику?» — подумал Валера.
Впрочем, больше Женя никому не задал ни одного вопроса и надолго замолчал. Это, видно, обеспокоило отца, потому что скоро он спросил:
— Женя, вам не скучно?
— Нет, Олег Петрович, что вы...
— И поели вы плохо, — с неподдельным огорчением сказал отец, — влетит мне от Веры Николаевны... Хотите еще чаю?
— Спасибо. Сыт вот так. — Женя, не глядя на отца, провел ребром ладони по худому, с большим кадыком горлу.
И опять Валере показалось, что авиационный конструктор с тихими глазами не очень доволен не только им, Валерой, но и отцом, который взял его в эту поездку и всю дорогу был подчеркнуто вежлив с ним, до того вежлив, что хотел поселить в своем купе вместо родного сына, правда, Женя не согласился.
Мать Жени работала редактором, вела отцовские брошюры на разные исторические темы и, узнав, что он собирается в Кижи, попросила взять за компанию и ее сына: тот давно хотел побывать там.
— Сыты? Серьезно? — спросил отец. — Ох, Женя, дрожу за вас! Сейчас же дам телеграмму Вере Николаевне, что вы в целости-сохранности и что...
Отец замолк и не закончил фразу. Лицо его странно напряглось и чуть побледнело. Это было так неожиданно, что в ушах у Валеры почему-то зазвенела тишина, и в этой тишине он отчетливо услышал чьи-то шаги в коридоре. Валера выглянул в открытую дверь из купе и увидел спину какого-то человека в синей туристской куртке. Человек открывал дверь на площадку. Валера вернулся глазами к отцу.
Отец уже пришел в себя и стряхивал с брюк хлебные крошки. Он был почти тот же, что и секунду назад, — те же подвижные острые глаза, выпуклые брови, неуступчивый, гладковыбритый подбородок, губы... И тем не менее что-то незаметно изменилось в нем.
Василий Демьянович обрадовался внезапной паузе в отцовской речи и, никем больше не прерываемый, ринулся рассказывать об иконописи Заонежья. Толстые, плохо выбритые щеки его подрагивали, голос звучал добротно, непререкаемо.
Отец Валеры никогда не относился к Лошадкину всерьез, считал его законченным дилетантом и восторженным краснобаем, однако поддерживал с ним знакомство, потому что тот был предан ему, доставал и приносил довольно старые иконы, переплетал прочитанные, изрядно потрепанные отцовские книги, при полном бескорыстии был деловит и практичен, по-старомодному обязателен и пунктуален. Был он, по мнению отца, наивен, не очень далек, расплывчат в своих мечтах и желаниях. Такие, как он, считал отец, существуют только для того, чтоб лучше оттенять настоящих людей, людей дела, целеустремленных и энергичных. Конечно, об этом отец говорил не при Лошадкине, а у себя дома, маме и Валере.
Валера рассеянно слушал Лошадкина, ну а что касается Зойки, так в ее глазах прямо-таки полыхало восхищение. Она была счастлива, что отец нежданно-негаданно взял ее в эту поездку, что с ними едет Валера, напористый и симпатичный парень с беззастенчивыми глазами и хорошей фигурой. Слушая отца, она то и дело поправляла и тянула вниз свою коротенькую юбку,
— Что за сволочная погода! — внезапно услышала Зойка голос Олега Петровича, резко перебившего складную речь ее отца, и этот голос был не тот, что всю дорогу, а какой-то раздраженный, — Когда ж он прекратится, подлый! Льет и льет, У нас ведь одна неделька. — На лбу Олега Петровича прорезалась угрюмая кривая морщина.