Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
— И поэтому отчасти, — сказал Кирилл, — и потому, что ничто не будет отвлекать, мешать сосредоточиться; к тому же деревянные церкви и северный пейзаж хорошо смотрятся в дождь...
Валера опять хотел спросить: «Почему?» — но Кирилл мог бы подумать, что он так себе, недогадливый парень, и ничего не спросил.
— Полное соответствие погоды и материала, — добавил Кирилл, — и вообще такой дождик заставляет думать и вытаскивает из тебя самые неожиданные мысли... Согласен?
— Да ты не бойся его, — с улыбкой сказал Павел Михайлович, поглядывая на озадаченное лицо Валеры. — Я забыл тебя предупредить, что мой старший сын немножко заумный, но все-таки он ничего, и, думаю, вы сдружитесь...
— И я думаю, — растерянно проговорил Валера. Решив, что, наверно, Кирилл очень высокого мнения о себе, подумал: надо немедленно кончать этот разговор втроем. — Павел Михайлович, — сказал он горячась, — что ж мы тут одни? Сейчас я позову папу, вот обрадуется!
Валера бросился к отцу, который сидел спиной к ним.
— Папа, — затормошил он отца, — ты знаешь, кого я встретил? Знаешь, кто с нами едет? Никогда не угадаешь!
— Знаю, — тихо сказал отец, так тихо, что, кажется, даже Зойка, со скучающе обиженным видом стоявшая неподалеку, не расслышала.
Сердце у Валеры на мгновение остановилось, но тут же снова застучало так часто и гулко, что даже Зойка могла услышать. Впрочем, сейчас он забыл о ее существовании и вообще обо всем на свете.
— Я сказал ему, что позову тебя... — уже не так уверенно и тоже очень тихо произнес Валера, так тихо, что ни Василий Демьянович, ни Женя не оторвали глаз от исхлестанных дождем стекол корабля.
Тогда отец встал, но Валера знал уже точно — встал не для того, чтоб подойти к Архипову. Он медленно встал, взял за руку Валеру — у отца прямо-таки железные пальцы! — и отвел в сторонку, к носу «Метеора». И там быстро и четко сказал:
— Я не хотел тебе этого говорить, но придется. Я порвал с ним всякие отношения. Он... Он мне больше не друг.
Валера вдруг почувствовал острую боль.
— Почему, папа? Я только что с ним говорил, и он так держался, словно ничего не случилось.
— Он это умеет, — сказал отец.
— Что умеет?
— Делать вид.
Валере захотелось протестовать, решительно не соглашаться с отцом.
— Он не делал! Он не делал вида!
— Хорошо, пусть, по-твоему, не делал. Ты не знаешь всех тонкостей, всех оттенков и обстоятельств взрослой жизни и наших отношений с ним, — отец не назвал Архипова ни по имени и отчеству, ни даже по фамилии. — Он оказался не таким, как я думал. Я не люблю громких слов, абстрактных понятий, за которыми уже ничего не стоит, но есть такое простое и понятное слово — «совесть». Так вот о ней нельзя забывать, когда дело касается человека, которого ты считал своим другом и который к тебе прекрасно и по-дружески относился... Короче говоря, он предал меня в трудное время, в момент, когда узнается настоящая ценность человека.
— Павел Михайлович? — Валера поднял глаза на твердое и непримиримое отцовское лицо.
— Да.
Валера громко глотнул.
— И чтоб ни слова об этом. Никому.
Валера медленно вздохнул.
— Мы с ними незнакомы. Ни я, ни ты. Понял?
Валера молчал. На него смотрели острые, холодные, как нож, глаза.
— Повторять не надо?
— Не надо, — ответил Валера.
Отец быстро пошел на свое место.
...Стук, стук, стук топоров расколол тишину — и чайки закричали над затуманенной Онегой, и собаки залаяли во дворах. А в одной из старых изб погоста просыпается Мастер. Он быстро натягивает стоптанные яловые сапоги, накидывает кафтан и спешит по пустынной улице на этот стук. Гулкий и согласный, он торжественно висит над островом — артель уже работает, — и у Мастера перехватывает дыхание. Всю жизнь идет за ним этот стук, стоит в ушах, отмеряет, как бой часов, его минуты и дни, несет радость и муку...
Мокрый ветер путает русые волосы, сдувает в бок бороду. Вот они — горы бревен на месте старой сгоревшей церкви — вчерашние кондовые сосны, с гудением тянувшиеся к тучам и коршунам, распластанным в небе, а сейчас их обтесывают мужики в лаптях, босые, чернорожие от солнца и ветра — его плотники. С их топоров медленно стекает холодное онежское солнце. Мастер вбирает ноздрями вязкий, щекочущий запах смолы, достает из кафтана смятый, закапанный воском лист бумаги, на котором сегодня ночью, проснувшись, как от удара, он набросал карандашом все, чего не хватало; все главы и главки расположились так — с какой стороны ни глянь на храм, везде лицо и нет затылка, и ни одна главка не мешает другой, не теряется, не давит, а лишь подсобляет, поднимает, тянет вверх другую. Смотрит Мастер на этот свой лист, а потом на бревна, а потом на высокие облака и дали, смотрит, точно примеряет храм к местности, к острову, к облакам и далям. И примерил. Вошел он, врос, вжился и стал частью этого прекрасного, неяркого, вечного мира — легкий, диковинный, далеко видный, храм победы с восходящими двадцатью двумя главами...