Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
Значит, все так и есть.
Значит, нечего больше к ним подходить.
Значит, с этой минуты их надо презирать. И самого Архипова, и его заумного Кирилла...
Валере стало скучно и одиноко на палубе; он чувствовал, что и Зойка стоит здесь, под брызгами и дождем, вынужденно, через силу улыбаясь ему.
«Метеор» летел, оставляя сзади мокрый неприютный берег с теми же черными от дождя, принявшими слишком много влаги, тоскливыми бревенчатыми домами, сараями, хмурым, негостеприимным леском, и не было для Валеры во всем этом ничего колдовского, прекрасного, о чем с таким надрывом пишут авторы в статьях и книгах о Севере, — попробуй не похвали его, не задохнись от восторга — в порошок сотрут!
— А мне все равно нравится, что мы поехали, — упрямо сказала Зойка и так изломала свой чистый лоб зигзагами тонких морщинок, что можно было усомниться в правдивости ее слов. И Валера подтвердил, без упрямства, но так же неискренне:
— И мне...
Зойка не была виновата в том, что произошло, и он, взрослый и настоящий мужчина, не должен показывать вида, будто что-то случилось. Отец не раз говорил ему: «Я ненавижу разные там копания в себе, страдания и грусть, но если вдруг что-то такое случится, держи себя в руках, грусти и страдай про себя и никогда не ищи сочувствия у других: другие не любят грустных и страдающих, а любят веселых и деловых...»
И Валера решил тут же прогнать всю грусть. Развеять, сдуть, как пыль.
— Ты знаешь, где мы сейчас движемся? — спросил он преувеличенно бодрым голосом, приподымая низко опущенный на глаза капюшон. — Кижскими шхерами! — и подумал про себя: шхеры — это звучит! Есть в этом слове что-то суровое, по-настоящему морское, скандинавское, что-то отдающее викингами или варягами. Валера был сыном историка и кое-что прочел, побольше Зойки. Интересно, знает ли она, что славяне писали и выговаривали «воряг», скорее всего от слова «вор»? Не очень-то лестное прозвище для воинственного племени, представителей которого когда-то призвали славяне и которое, говорят, задолго до Колумба открыло Америку...
Валера спросил об этом у Зойки — она не знала.
Дождь между тем усиливался.
— Пошли внутрь, — сказал Валера, подталкивая ее к двери.
— Не хочу! — ответила Зойка и радостно нырнула в салон.
— Кижи! — закричал кто-то таким голосом, каким кричат «пожар!». Однако головы лишь некоторых пассажиров повернулись к окнам. Валера с Зойкой, Женя с «Зенитом» наготове и Василий Демьянович повставали с мест. Олег Петрович не шевельнулся в кресле, будто сотни раз подъезжал к Кижам.
Валера увидел впереди по ходу корабля знакомый темный тройной силуэт: церкви и колокольня уходили в низко нависшее над землей пасмурное небо, и казались они до обиды, до удивления привычными, сто раз виденными и поэтому не совсем настоящими.
Затем церкви исчезли, мимо промелькнули какие-то лесистые островки и снова появились уже с другой стороны и стали стремительно приближаться. Ах, до чего же знакомы! И казалось полной нелепостью, что эти церкви отпечатываются перед Валерой не на глянцевитом чистом листе, не на аккуратной странице книги с полями, не на застекленном эстампе в тонкой золотистой рамке, а на сереньком мглистом фоне, мокрые от дождя, черные, старые, почти бесцветные, и в общем-то никакого впечатления, никакого удивления и восторга. И очень мешали удивлению и восторгу грязновато-хмурые волны озера, скудная, приглушенная дождем и тучами зелень: какие-то кустики, деревца, строения...
Василий Демьянович приказал немедленно одеваться, впрягаться в рюкзаки и незаметно, по одному, без паники пододвигаться к выходу.
Они должны быть впереди, если хотят иметь над головой крышу.
Все получилось так, как рассчитывал Лошадкин: они первыми сбежали на широченный дощатый причал со спасательными кругами и ярко-красными, как мухоморы, огнетушителями, с пожилой теткой в крестьянском платке и мокрой телогрейке.
Она помахивала толстой книжечкой билетов и настоятельно требовала:
— Билеты, билеты! Берите билеты в ансамбль!
По их головам, по плечам и рюкзакам сосредоточенно, однообразно и тупо бил дождь.
— Дети, не потеряться! За мной!.. — подал новую команду Василий Демьянович, квадратный, дюжий, в синем, нелепо длинном (страдал ревматизмом, и ему было не до моды, как он объяснял) прорезиненном плаще и с огромным рюкзаком за спиной.
Они поспешно сбежали с причала. Шагах в сорока уходили в холодное грязновато-хмурое, как и вода, небо деревянные сооружения: вся в главах и главках Преображенская (и между прочим, в строительных лесах — ее что, ремонтируют?), и рядом с ней тоже многоглавая, но уже совершенно другая по форме, с изломанным светлым зигзагом фронтонного пояса на срубе, Покровская, и высокая колокольня, похожая на былинного дозорного воина в остроконечном шлеме, бдительно глядящего вдаль...