(Т. Кибиров)
В стихотворении «Когда войны разноголосица…» (1923) о небе говорится: «Забременевшее лазурью, / Как чешуя, многоочитое». Концовка восьмистишия «И клена зубчатая лапа…», написанного через десять лет, такова: «Быть может, мы Айя-София / С бесчисленным множеством глаз». Тогда же в «Не искушай чужих наречий…»: «Что, если Ариост и Тассо, обворожающие нас, / Чудовища с лазурным мозгом и чешуей из влажных глаз?»
Таким образом, можно говорить об особом мотиве многоочитости (и фонической скрепе на ч – она выявляет себя в приведенной строке стихотворения 1923 г., ср. также «мечети», «сейчас» в двух строках, предшествующих цит. концовке восьмистишия, «бесчисленным»[1172]; активна и роль шипящих; в «чудовища» находим комбинацию этих признаков).
Следует различать саму архаическую лексему (кальку с греческого), раритетную для языка XX века, – и обозначаемое представление с его глубокой мифологической перспективой, античными (стоглазый Аргус)[1173] и библейскими коннотатами. В византийских текстах слово «многоочитый» относится к ангелам[1174]; семантика его восходит к Иезекиилю и Иоанну Богослову. «И все тело их <четырех херувимов> и спина их, и руки их и крылья их, и колеса кругом были полны очей» (Иез. 10.12). Об этих колесах херувимов говорится: «А ободья их – высоки и страшны были они; ободья их у всех четырех полны были глаз» (Иез. 1.18). В «Видении Иезекииля» Волошина (вошло в книгу «Демоны глухонемые», 1919): «Вихри и диски, колеса алмазные, / Дымные ободы, полные глаз». В Апокалипсисе, в описании престола на небе фигурируют «четыре животных, исполненных очей спереди и сзади»; и «внутри они исполнены очей» (Отк. 4.6,8). Достаточно устойчива связь между многоочитостью и крыльями (ангелов)[1175], что существенно для мандельштамовского стихотворения 1923 г. с его воздухоплавательной темой (ср. «чешуя» здесь – и «чешуя искалеченных крыл», Азраил в «Ветер нам утешенье принес…»). В то же время ангелы, херувимы и серафимы (последние и этимологически) связаны с огнем, а также небесными светилами.
Классический пример традиционной поэтической символики, восходящей к указанным античным и библейским образам, – тютчевское «Как океан объемлет шар земной…», где «Небесный свод, горящий славой звездной, / Таинственно глядит из глубины», – при том что «серафим» значит «огненный, горящий, сожигающий», а «слава» в подобном употреблении – библеизм (как отмечал еще Тынянов по поводу другого стихотворения Тютчева[1176]), также связанный с огнем, сиянием, свечением, и именно серафимы воспевают славу Господню (Ис. 6.3). В стихах 1910‐х гг. слово «многоочитый» воспринималось как экспериментальный лексический ход, о чем свидетельствует замечание Гумилева о Клюеве[1177]. Неоднократно употреблял это слово Вяч. Иванов, причем употреблял семантически единообразно (варьируя или трансформируя традиционную символику) – как метафору звездного неба, эфира, мирового пространства:
Царя, за гранью ночи озирает онСокрытое многоочитой тьмой.
(«Созвездие Орла»)
Здесь конницей многоочитойВедешь сопряженные звездыУзлами пылающих узд.
(«Зодчий»)
И ринула свой ключ кристальная стремнинаВ сафир всезвездный твой, многоочитый Граль!
(«Струи. III»)[1178]
Позднее Гумилев в поэме «Звездный ужас» актуализовал мифологическое представление (что было мотивировано «первобытным» сюжетом), не прибегая к самому слову, на которое он обратил внимание, рецензируя Клюева, и которое в данном случае могло стилистически противоречить языку персонажей:
вернуться
1172
Ср. аналогичный повтор в народном «Стихе о Голубиной книге»: «Звезды частые от очес Божьих».
вернуться
1173
В примечаниях к своему переводу «Метаморфоз» Фет писал по поводу стиха «Сто вокруг головы у Аргуса глаз помещалось»: «Аргус <…> сначала назывался просто всезрящим. Поэтому у древнейших поэтов он являлся с тремя глазами, которые мало-помалу разрослись до 200» (Публия Овидия Назона XV книг превращений. М., 1887. С. 42–43). Другой эпитет Аргуса (в том же переводе) – звездистый (stellatus Argus).
вернуться
1174
От берегов Босфора до берегов Евфрата / Пер., предисл. и коммент. С. С. Аверинцева. М., 1987. С. 344. Современный «Словарь русского языка XI–XVII вв.» указывает также лексемы многоочесный, многоочительный, многоочный. Ср. здесь пример совмещения античных и христианских коннотатов: «Блаженная твоя душа яко многоочесный Аргос хранит… святую твою церковь». Эпитет мог относиться и к уму: многоочитый оумъ. Ср. у Гоголя: «многосторонняя поэтическая полнота ума нашего, которая заключена в наших многоочитых пословицах» («В чем же, наконец, существо русской поэзии…» – Гоголь Н. В. Полн. собр. соч. М.; Л., 1952. Т. 8. С. 408).
вернуться
1175
Примеры из словаря И. И. Срезневского (написание упрощаем): «Шестокрильнии серафимъ и многоочитии херовимъ»; «Тмы англъ, херовимъ и серафимъ, шестикрылатии и многоочитии»; «Его же англи не могутъ зрети и многоочитии крылы закрываютъ <…>» (таким образом, мы должны думать, что пушкинский «шестикрылый серафим», сообщающий пророку новое зрение, был многоочит). Ср. также эпизод «Метаморфоз» Овидия, в котором Гера переносит глаза убитого Гермесом Аргуса на оперение птицы – павлина. В цит. нами выше стихотворении Волошина за приведенными строками следует: «А над животными, легкими сводами, / Крылья, простертые в высоту».
вернуться
1176
Тынянов Ю. Проблема стихотворного языка. М., 1965. С. 136.
вернуться
1177
Гумилев Н. С. Письма о русской поэзии. М., 1990. С. 136. Речь шла о строке стихотворения «Голос из народа» (в первой книге Клюева «Сосен перезвон», 1912): «И огонь многоочит».
вернуться
1178
Все примеры из «Cor ardens» (Иванов Вяч. Собр. соч. Брюссель, 1974. T. 2. С. 292, 380, 436). К Граалю в последней цитате ср. стандартное уподобление неба перевернутой чаше; к «сафиру» ср. у Иезекииля (1.26; 10.1): «подобие престола по виду как бы из камня сапфира» (над херувимами). В «Видении Иезекииля» Волошина: «В радужной славе, на троне сапфирном».
