(«Москва! Какой огромный…»)
«Смуглые» здесь играет приблизительно ту же роль, что «девическая» и «упругие» у Мандельштама. Холмы фигурируют в предыдущем стихотворении цикла: «Семь холмов – как семь колоколов…» (ср. здесь «сорок сороков – / Колокольное семихолмие!», «колокольная земля» – и в позднейшем «Черноземе» Мандельштама: «Тысячехолмие распаханной молвы»).
Возникает вопрос и о предпоследней строфе стихотворения «Я в хоровод теней…». Ее первая и третья строки: «А счастье катится, как обруч золотой <…> И ты гоняешься за легкою весной» – позволяют думать, что связь с Пушкиным не локализована в финале, но распространяется и на них. Здесь игра не семантическая, а скорее тематическая (с одним лексическим совпадением), что можно видеть, сравнив эти строки опять-таки с «Тавридой»: «И будто слышу близкий глас / Давно затерянного счастья» – и ее эпиграфом из «Фауста»: «Возврати мне мою молодость»[1167]. «Обруч золотой» и в последней строфе, непосредственно перед финальной фразой, «заколдованный круг» как будто уводят от этого пушкинского текста к общераспространенной эмблематике (колесо фортуны)[1168]; но замечательно, что у Пушкина есть строка о судьбе, содержащая те же элементы, которые в рассматриваемых строфах Мандельштама находятся в опосредствованной семантической связи, причем и у Пушкина ближайший контекст – (квази)эротический: «<…> Ты с верною супругой / Под бременем Судьбы упругой / Живешь в любви <…>» («Ода его сият. гр. Дм. Ив. Хвостову»; строка о судьбе едва ли не единственная в пародийном тексте, которая не несет собственно пародийных признаков и потенциально является лирическим высказыванием).
Комбинация же, соотносящая значения земля и туго, но вне семантики женского и эротического, использована в «Стансах» 1935 г., где заглавие и некоторые другие фрагменты текста реминисцируют Пушкина[1169]. Еще позднее стихи «И ясная тоска меня не отпускает / От молодых еще воронежских холмов / К всечеловеческим, яснеющим в Тоскане» («Не сравнивай: живущий несравним…», 1937) предполагают в качестве ближайшего фона «На холмах Грузии…», поскольку «ясная тоска» отсылает к «печаль моя светла»[1170], т. е. рядом с Данте «яснеет» Пушкин. Как и в стихотворении 1920 г., здесь фигурирует круг («круг неба» в 1-й строфе, ср. дугу во 2-й). Как и здесь, в финале стихотворения 1920 г. – всечеловеческие холмы[1171].
вернуться
1160
См.: Томашевский Б. Пушкин. М.; Л., 1956. Кн. 1. С.492–497.
вернуться
1161
Правда, этот фрагмент – «За нею по наклону гор…» – и продолжающая его группа стихов, которая завершается цит. строкой, не печатались в составе «Тавриды» до 1947 г. (2-й том большого акад. изд.), но сами фрагменты публиковались с 80‐х гг., а П. Е. Щеголев показал их текстологическую связь с «Тавридой» (Пушкин и его современники. СПб., 1911. Вып. 14. С. 173–174).
вернуться
1162
См: Григорьева А. Д., Иванова H. H. Поэтическая фразеология Пушкина. М., 1969. С. 296–309.
вернуться
1163
Ср.: «Я Лилы пью дыханье / На пламенных устах» («Мои пенаты»).
вернуться
1164
«Мы в каждом вздохе смертный воздух пьем» («В Петрополе прозрачном…»), «Словно темную воду, я пью помутившийся воздух» («Сестры – тяжесть и нежность…», стихотворение, сопоставимое в плане жанровой диахронии с элегией 1810–1820‐х гг.), «Весь воздух выпили тяжелые портьеры» («Телефон»). Впрочем, и у Пушкина формула типа использованной в «Тавриде» могла принимать упрощенный вид: «<…> пью жадно воздух новый» («Борис Годунов»).
вернуться
1165
Стоит учесть еще один пушкинский текст – незавершенное стихотворение «Опять увенчаны мы славой…», где характерное для одического стиля педалирование географических имен собственных, т. е. имен земель, нетрадиционным образом переходит в эротическую метафору (с тем же словом в конце стиха, что у Мандельштама):
И дале двинулась Россия,И юг державно облегла,И пол-Эвксина вовлеклаВ свои объятия тугие.
В автографе последняя строка зачеркнута – возможно, именно потому, что была сочтена противоречащей гражданской установке и одическому стилю стихотворения. Ср. эпизод свидания Грибоедова и Леночки Булгариной в романе Тынянова «Смерть Вазир-Мухтара» – здесь в метафорику, восходящую к архетипу, вплетена вариация на тему пушкинского стихотворения (в обоих случаях имеются в виду завоевания России в Закавказье): «Он тупым железом входил в тучную землю, прорезал Кавказ, Закавказье, вдвигался в Персию. <…> И наступило полное равновесие – младенческая Азия дышала рядом».
вернуться
1166
Другое стихотворение цикла («Над синевою подмосковных рощ…») процитировано в «Разговоре о Данте» (гл. V).
вернуться
1167
Отметим попутно ритмико-синтаксическую и лексическую близость строки из другого стихотворения Мандельштама («На перламутровый челнок…»): «Однообразные движенья» – к строке «Тавриды»: «Однообразное волненье».
вернуться
1168
Ср., в частности, «счастья колесо» у Державина («На прогулку в Грузинском саду») и у него же: «Как время катится в Казани золотое» («Арфа»).
вернуться
1169
В строке «Стансов» – «Как Слово о Полку, струна моя туга» сравнение, возможно, индуцирует в эпитет значение древнерусского слова «туга» – горе, печаль; ср. в «Слове»: «А въстона бо, братие, Киевъ тугою» (ср. современное «туго» в значении «тяжело, трудно»).
вернуться
1170
О цитировании этой пушкинской строки поэтами начала XX в. см. в нашей работе «К теме: „Мандельштам и Пушкин“» (в печати). [См. наст. изд. С. 501. – Сост.]
вернуться
1171
К истории символа ср. «Холмы» И. Бродского.
