Избранные труды по русской литературе и филологии
- Автор: Тоддес Евгений
- Год: 2019
- Язык: русский
- Год: НЛО
- ISBN: 978-5-4448-1062-0
- Жанр: Лингвистика
Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
В последнем из приведенных текстов Брюсова необходимо отметить еще ритмико-синтаксическое построение первого стиха, восходящее к строке тютчевских «Сумерек»: «Сумрак тихий, сумрак сонный» – и весьма распространенное в поэзии XX века. Например: «Сумрак тихий, сумрак тайный» (Брюсов); «Гаснут краски, молкнут звуки», «Меркнут краски, молкнут звуки» (зачины строф в стихотворении Вяч. Иванова «Усталость» – в «Кормчих звездах»); «Вечер тихий, вечер кроткий» (С. Городецкий); «Сумрак серый, сумрак серый» (Хлебников, зачин поэмы «Ночь перед Советами») и т. п. Мандельштам в том же 1910 г., к которому относится рассматриваемый текст, написал стихотворение, начинающееся строкой того же строения – «Вечер нежный, сумрак важный». Таким образом, «В сумраке» Брюсова могло быть в поле его внимания и тогда, когда он слышал скорее «пушкинский», чем «тютчевский» сумрак.
2. К последнему четверостишию в «Медлительнее снежный улей…» К. Ф. Тарановский указал последний же катрен «Зимы» Андрея Белого[1137]. Близкие соответствия (мороз, метафорические алмазы и стрекозы) после этого указания очевидны. Но и здесь обнаруживается реминисценция текста XIX века – «вечности мороз» восходит, по-видимому, к переводу Фета из Рюккерта: «Не хочу морозной я / Вечности, / А хочу бесслезной я / Младости»[1138]. Корреспондирующие элементы в текстах Белого и Фета: беспечальный (8-я строфа «Зимы») – бесслезная, а также гедонистические поэтизмы: «бокал хрустальный / Играет пеной кружевной» в том же катрене «Зимы» – и «миртовая беседка», противопоставленная «ветке кипарисной» как символу смерти во 2-й строфе перевода Фета. Всем этим элементам у Мандельштама функционально соответствуют «бирюзовая вуаль» и «трепетание стрекоз / Быстроживущих, синеглазых».
Через четверть века в реквиеме по Белому, посмертный портрет которого начат «голубыми глазами», возникают и «синеглазы<е> стрекозы смерти»[1139], и «ледяная» вечность[1140], и младость. Вечность имплицирована через бесконечно («лежи, бесконечно прямясь»)[1141], что поддержано в соседних строфах такими лексемами, как «потомки», «грядущие», и мотивом запечатления для потомков. Эта вечность контекстуально тождественна посмертной, вневременной молодости («Так лежи, молодей и лежи <…>») – в противоположность молодости в обычном смысле слова («Да не спросят тебя молодые <…>»). Подтверждением того, что указанные мотивы могут связываться с Фетом, является строка «Налетели на мертвого жирные карандаши», поскольку она явно из стихов о Фете в старости: «И всегда одышкой болен / Фета жирный карандаш» («Дайте Тютчеву стрекозу…»).
3. Имя Бенедиктова упоминается в связи с Мандельштамом, кажется, только по поводу перевода «La Curée» Барбье. Между тем стихотворение об Ахматовой, особенно вторая строфа, довольно явственно зависимо от стихотворения Бенедиктова, полное название которого «Рашель (Написано после появления ее в ролях Федры и Гермионы)»[1142]:
Для первой строфы следует учесть те фрагменты текста Бенедиктова, в которых проведено уподобление актрисы статуарному и живописному изображению:
Едва ли не самое любопытное – воспроизведение глаголов глядеть и стоять, со значительным усилением конструктивной функции второго из них – в соответствии с общим отличием от источника: остановкой движения (моторность полностью снята) и понижением эмоционального тона (ср. «спадая с плеч <…> шаль», контрастирующее с «взброшенные руки взвила», при общем семантическом признаке, который может быть передан словами Бенедиктова змеиться, виться, течь).
4. По словам С. С. Аверинцева, стихотворение «Когда октябрьский нам готовил временщик…» «больше дает понятия о подлинном Шенье, чем любой из переводов французского поэта»[1143]. В композиции этого стихотворения легко увидеть следующее соотношение: первые три строфы насыщены современными реалиями – две последующие лишены их. Границей служит заключительная строка 3-й строфы, отсылающая к «Борису Годунову», а внутри текста представляющая параллель к 5-му стиху: «Керенского распять!» – «Вязать его, щенка Петрова!»[1144] После этого пушкинского «сигнала» в тексте активизируются вариации поэтической фразеологии начала XIX века. К 13‐му стиху – «Среди гражданских бурь и яростных личин» – было указано у Тютчева: «Средь бурь гражданских и тревоги» («Цицерон»)[1145]. К 14‐му – «Тончайшим гневом пламенея» – ср. у Тютчева же: «Огнем свободы пламенея» («К оде Пушкина на Вольность»), при том что в 15‐м стихе у Мандельштама – «свободный гражданин», а далее в тютчевском тексте – «граждане». К мандельштамовскому «Ты шел бестрепетно <…>» и концовке с ее мотивом сошествия в ад и стопой как поэтизмом находим у Батюшкова: «Стопой бестрепетной сходил Аида в мраки» («Судьба Одиссея»; ср. зачин этого стихотворения: «Средь ужасов земли и ужасов морей»). «Словарь языка Пушкина» дает такие контексты:
1137
Taranovsky K. Essays on Mandel’štam. Cambridge, Mass.; L., 1976. P. 136.
1138
Ср. сближение, которое было предложено нами ранее: «вечный полюс», «На вековой громаде льдов» в «14-ое декабря 1825» Тютчева (International Journal of Slavic Linguistics and Poetics. 1974. Vol. 17. P. 84. [См. наст. изд. С. 458. – Сост.]). Для Мандельштама вполне возможно «суммирование» тютчевского и фетовского прецедентов.
1139
О стрекозах у Белого см.: Taranovsky К. Op. cit. P. 5, 136.
1140
«Зимняя» семантика вообще легко мотивируется топикой поэзии Белого и его прозаических симфоний; О. Ронен напомнил также о его псевдониме – Леонид Ледяной (Ronen О. An Approach to Mandel’štam. Jerusalem, 1983. P. 183).
1141
Cp. в материалах к «Путешествию в Армению»: «прямится бесконечная, как дорога, хоровая нота» (об абхазских песнях).
1142
Имеются в виду гастроли в России в 1853–1854 гг. Ср. интерес поэта к итальянской певице А. Бозио, выступавшей в России в 50‐х гг. и здесь умершей («Египетская марка», замысел повести «Смерть Бозио»).
1143
Аверинцев С. Судьба и весть Осипа Мандельштама // Мандельштам О. Соч.: В 2 т. М., 1990. Т. 1. С. 39–40.
1144
Переиначивая реплику из сцены бунта в «Борисе Годунове»: «Вязать Борисова щенка!», Мандельштам подразумевает и строку из «Полтавы» о «птенцах гнезда Петрова». Крайне интересное подтверждение этого содержится в его показаниях 1934 г. в НКВД: «…я идеализирую Керенского, называя его птенцом Петра, а Ленина называю временщиком» (Огонек. 1991. № 1. С. 18).
1145
Ronen О. Op. cit. P. 191.