Электронная книга - «Избранные труды по русской литературе и филологии». Краткое содержание книги:
В книге впервые собрано научное наследие Евгения Абрамовича Тоддеса (1941–2014). Избегавший любой публичности и не служивший в официальных учреждениях советской и постсоветской эпохи, он был образцом кабинетного ученого в уходящем, самом высоком смысле слова. Работы Е. А. Тоддеса, рассеянные по разным изданиям (ныне преимущественно малодоступным), внятно очерчивают круг его постоянных исследовательских интересов. Это – поэтика и историко-философские воззрения Пушкина и его современников (Батюшкова, Вяземского, Кюхельбекера), это – творчество и драматические судьбы вождей филологической революции 1920‐х гг. (Тынянова и Эйхенбаума), но прежде всего – это Мандельштам, подвергнутый фронтальному (к сожалению, незаконченному) изучению, соединившему реконструкцию его идеологической биографии, анализ лирического корпуса и семантики окружавшей его поэтической среды.
В этом контексте переложение программного тютчевского стихотворения было или могло стать актом самоидентификации[1131]. Но оказалось, что поэтическая концепция прошлого столетия может быть варьирована в современном тексте лишь при условии бескомпромиссной трансформации, ведущей не более не менее как за пределы языка, искусства[1132] и существующих форм духовного общения. Экстатический порыв к преображению мира объясним в конце символистской эпохи из опыта «нового искусства» и жизнетворчества[1133].
Переделка старого образца производится с использованием тютчевского же материала, взятого уже не из «Silentium!» (что делает отсылку заглавия если не ложной, то достаточно неопределенной), а из «Давно ль, давно ль, о Юг блаженный…». Мандельштам нашел здесь связку море — музыка (пение) и слово (говор) – она окольцовывала текст, – и эпитет (дважды употребленный) лазоревый / лазурный, что вызвало младшего поэта на игру цветообозначениями[1134]. Но, конечно, наиболее важна в плане сопоставлений вторая строфа с ее мифологическим эпизодом: «И песнь их <Средиземных волн>, как во время оно <курсив Тютчева>, / Полна гармонии была, / Когда из их родного лона / Киприда светлая всплыла…». Это «описание», по-видимому, легло в основу мандельштамовского (во второй же строфе) и определило светлый и дневной колорит[1135] в противоположность ночному колориту сокровенного душевного мира в «Silentium!» Тютчева. Замысел Мандельштама состоял, таким образом, в том, чтобы сфокусировать момент, предшествующий мифологическому событию, на которое ссылается Тютчев в «Давно ль…».
Из сказанного достаточно (хотя бы гипотетически) ясно следует, что, комментируя «Silentium», следует иметь в виду не одно, а два стихотворения Тютчева.
Экстатический максимализм «Silentium’а» позволяет, кажется, затронуть и вопрос о жанре текста, предвосхищающего порыв «уйти из нашей речи» (уже из русско-советской) или создать стиль русского Петрарки. Вчерне можно наметить такие обозначения – видение или даже лирическая утопия.
Заметки о Мандельштаме
1. Душный сумрак кроет ложе,
Напряженно дышит грудь…Может, мне всего дорожеТонкий крест и тайный путь.
Первый стих этого текста метрически, лексически и семантически (признак темноты) устанавливает связь (можно было бы говорить о пародичности в смысле Тынянова) с хрестоматийной пушкинской строкой – «Буря мглою небо кроет». Но, как часто бывает у Мандельштама, соотнесение с классическим текстом оказывается спроецированным на явления современной поэзии. В данном случае можно предполагать, что таким явлением был Брюсов:
* Цит. по: Брюсов В. Собр. соч.: В 7 т. М., 1973. T. 1. Ср. в стихотворении «Целение» (которое варьирует ряд тютчевских мотивов, что важно для Мандельштама):
Обвили сладостными платами Мне тени дышащую грудь. Нависла сводами и скатами Над взором тягостная муть.
(I, 375)
Ср. также брюсовские тексты с глаголом крыть – I, 381 («В непогоду кроешь сны» – о небе), 531, 532, 540. Однако это словоупотребление нельзя считать индивидуальной чертой стиля Брюсова; ср., напр., у Анненского: «Пусть бледная трава изгнанника покоит, / Иль ель вся в инее серебряная кроет» («Вечером») – этот перевод из Верлена Мандельштам цитировал в «О природе слова». В другой его статье («Литературная Москва. Рождение фабулы») находим: «кроющие друг друга тьмы».
Сумрак жгучий, сумрак душный,Лунный отблеск на стене…Замирающий, воздушный,Жуткий шепот в тишине.
(«В сумраке»)[1136]
Первая из этих строф Брюсова (начинающая стихотворение) строится, по-видимому, как вариация на темы зачина и финала «Выхожу один я на дорогу…», хотя пейзаж в стихотворении скорее дневной, чем ночной. Два других текста тематически резко отличны от мандельштамовского, который, однако, корреспондирует с ними, во-первых, посредством достаточно ярких лексических совпадений, а во-вторых, именно по несходству: брюсовскую эротику Мандельштам переключал в спиритуальный план. Так, строки «Я слушаю моих пенатов / Всегда восторженную тишь» противопоставляют стихотворение «Есть целомудренные чары…» – «Сладострастию» Брюсова, где строка «Тише! приветствуй восторг тишины!» (I, 339) относится к эротическому портретному описанию. Аналогичная трансформация происходит и в нашем случае.
вернуться
1131
Заметим здесь, что эмфазы 3–4-й строф выделяются (хотя и не являются синтаксическими исключениями) на интонационном фоне его стихов этих лет, где более обычно я констатирующее или вопрошающее. Диапазон вопросов – от условного «Что может быть слабее лилий / И сладостнее тишины?» («Невыразимая печаль…») до философического и даже цитатного «Не воплощает ли природа / Гармонию высоких числ?» («В смиренномудрых высотах…»). Более специфична конструкция с перемещением вопросительного слова в середину фразы: «Ты прикасаешься сердец каких – / Какого достигаешь слуха?» («Дыханье вещее в стихах моих…»). Или: «К высям просвета какого / Уходит твой лиственный шум – / Темное дерево слова, / Ослепшее дерево дум?» («Листьев сочувственный шорох…»). Иногда риторический вопрос готовит эмфазу, как, например: «Что весь соблазн и все богатства Креза / Пред лезвием твоей тоски, Господь! / <…> Я не хочу души своей излучин, / И разума, и Музы не хочу…» («Змей»). Обратная конфигурация – вопросительная конструкция следует за императивно-эмфатической, образуя с ней сложное составное высказывание (два последних катрена в уже цитированном «Листьев сочувственный шорох…»).
вернуться
1132
К теме обретения адекватного художественного языка и поисков отклика (3-й катрен) ср. заключительные строфы стихотворения Анненского «Он и я»: «А я лучей иной звезды / Ищу» и т. д., в частности «И безответна, и чиста / За нотой умирает нота». Это стихотворение определенно привлекало внимание Мандельштама и более явно отразилось у него в «Концерте на вокзале» («рокот фортепьянный» во второй строфе).
вернуться
1133
Символисты, как известно, канонизировали Тютчева. Особенно активную роль сыграл в этом Вяч. Иванов – его поэзия и эстетическое теоретизирование, в частности статьи, вошедшие в книгу «По звездам», которую Мандельштам внимательно читал, о чем писал автору 13(26) августа 1909 г. Ивановский слой реминисценций из Тютчева, значимых для Мандельштама, был рассмотрен в содержательной и важной по постановке вопроса работе Джона Мальмстада (Malmstad J. E. Mandelshtam’s «Silentium»: A Poet’s Response to Ivanov // Vjacheslav Ivanov: Poet, Critic and Philosopher. New Haven, 1986). Можно сказать, что «Silentium» возникло на пересечении тютчевской канонизируемой и ивановской канонизирующей линий.
Соотношение с материалом каждого из источников, по сути дела, сходное: Мандельштам обходит, огибает программную проблематику старшего современника, как и тютчевскую (достаточно напомнить, что живой, богатой, сложной, наполненной природе противопоставлена мертвенная, бедная, простая и пустая), хотя результат изучения его искусства и теории налицо.
Мандельштам уклоняется от той прямой преемственности с Тютчевым, которую стремится установить для современной поэзии Иванов; и так же он уклоняется от мифотворчества в духе самого Иванова. «Silentium» скорее уж ближе к тому, о чем Иванов писал: «Индивидуальный же и не общеобязательный миф – невозможность, contradictio in adjecto» (Иванов Вяч. Собр. соч. Брюссель, 1974. T. 2. С. 90). «Silentium» существует в сфере чистой лирики и, несмотря на максимализм, ничего кроме нее не предполагает. Можно даже сказать, что «сердце, сердца устыдись» – это вызов эстетической программе Иванова, устремленной к сверхиндивидуальному символу, из которого должен развиться миф как «постулат коллективного самоопределения», к хору, к «большому всенародному искусству», имеющему прийти после «кризиса индивидуализма», в «новую органическую эпоху».
вернуться
1134
К первоначальному варианту 8-го стиха со снижающим определением: «В мутно-лазоревом сосуде…» ср. в переводе Тютчева из Гейне «Кораблекрушение»: «Они <тучи> в туманные сосуды / Морскую черпают волну / <…> И снова выливают в море!..» Замену на «в черно-лазоревом сосуде», сделанную, по словам Н. И. Харджиева, в 1935 г., естественно связать с недавними к тому моменту решениями в «Ариосте» («Сольем твою лазурь и наше Черноморье») и стихах на смерть Андрея Белого («лазурь черна…»).
вернуться
1135
Может казаться, что в 6-м стихе использован коллоквиализм, но, по-видимому, разговорный оборот со словом безумный (безумно) как усилительным определением уже был ассимилирован поэтическим языком. Ср. у Брюсова: «Запад гаснет, пышно светел, / Над безумно светлым морем» («На гранитах» во «Всех напевах»).
вернуться
1136
Золотое руно. 1906. № 1. С. 46, в числе стихотворений, которые, как здесь пояснялось, «не могли быть напечатаны автором ранее по цензурным условиям прежних лет». Стихотворение «В сумраке» и позднее не включалось в авторские книги. Большая его часть представляет собой монолог героини, призывающей любовника провести ночь с нею и ее младшей сестрой.
