Избранные труды по русской литературе и филологии

Но пушкинское в замысле Мандельштама, по-видимому, мыслилось и как «русское классическое вообще». Так, медь рядом со временем может реминисцировать не только «часы томительного бденья» и «ход часов лишь однозвучный», но и металлический бой часов у Державина и Тютчева; ср. также в «Элегии из Тибулла» Батюшкова, которая цитирована, как мы помним, в «Tristia»: «Сии в ночи глухой протяжны песнопенья / И волхвованье жриц, и меди звучный стон» (речь здесь идет не о часах, но батюшковские строки могли быть прочитаны в плане традиционной поэтической семантики). 5-й стих и дает звучание часов на городской башне. Из Тютчева, вероятнее всего, также луна над спящим городом («Рим ночью», отразившийся у Мандельштама в «Поговорим о Риме – дивный град…» ), возможно, и «ночь нарастает» – ср. «прилив растет» в описании ночи в «Как океан объемлет шар земной…» (гипотетическое промежуточное звено – «Я слышу, как она растет / И полуночным валом катится» в раннем мандельштамовском стихотворении «Не говорите мне о вечности…»). Вариация на темы традиционных эмблематических олицетворений в 6–8-м стихах (Смерть и Мойры – Парки: «И бледная жница <…> шевелит огромные спицы теней») довершает этот классицистический опыт.

Среди текстов следующего (за стихотворениями, составившими вторую книгу) этапа лирики Мандельштама, обозначенного им самим датами 1921–1925, следует назвать в нашей связи прежде всего «Концерт на вокзале» и «Сеновал». Первое настолько насыщено отражениями «чужого слова» (их перечень, несмотря на многочисленные указания исследователей, не представляется исчерпанным), что заглавие можно было бы интерпретировать в метаописывающем смысле. Отмечены и любопытные пушкинские реминисценции[1122]. Менее ясен в этом плане, как и в плане лирической семантики вообще, «Сеновал». Два текста под этим заголовком и «Нашедший подкову», «Грифельная ода» говорят о возможности или невозможности продолжить жизнь поэзии в момент смены культурных эпох, о сохранении или потере способности «летать и петь» (как было сказано в «Автопортрете» времени «Камня»), о самоотождествлении поэта. Во 2-м «Сеновале» поэзии-культуре с ее «чудесным строем» эллинского происхождения противостоят и хаос, и строй космоса – «Звезд в ковше Медведицы семь», а также строй витального, чувственного естества человека – «Добрых чувств на земле пять». Этот последний стих – каламбур, подразумевающий строку «Памятника»: «Что чувства добрые я лирой пробуждал», и он четко корреспондирует с отмеченной К. Ф. Тарановским отсылкой к Горацию («Aeolium carmen» в «Exegi monumentum») в предыдущей строфе[1123]. Далее в стихотворении появляется еще один лексический элемент, общий с той же пушкинской строкой: «Лиру строим <…>». Таким образом остро подчеркнута ситуация посткультуры (тема не Пушкина, а Мандельштама), когда «чувства» оказываются сводимы к пяти данным от природы и на этой данности дóлжно заново возводить культурное строение и налаживать лирный строй. Отсылки к Горацию и Пушкину позволяют считать, что в семантике «Сеновала», этого «заумного сна», провоцирующего все новые версии расшифровок, определенную роль играет комплекс представлений о классическом поэте и нерукотворном памятнике, хотя, в чем и заключена специфика, текст не только не содержит тему мощи и величия вербального искусства, но, напротив, ищет подтверждения самой его возможности.