Избранные труды по русской литературе и филологии

В «Слове и культуре» приведены четыре стиха «Цыган» – от «Не разумел он ничего» (в цитате: «не понимал») до «Зверей и рыб ловили в сети». Дальнейшие четыре строки монолога Старика цитируются в эссе «О природе слова» – в пассаже об исконном, древнем единстве культуры и хозяйства, очага-дома («эллинизм», представление, мыслимое как исторический прообраз более общего – «существенная культурно-экономическая жизнь»). «Пушистой кожей покрывали они святого старика» (в цитате: «прикрывали») – это для Мандельштама тот же образ морального императива, мыслимого в качестве универсального и (хотя здесь нет речи об отношениях художника с революционным социумом) вменяемого, как в «Слове и культуре», и варварам, и людям культуры. К последним отнесено в эссе и другое отражение тех же пушкинских строк. Об Анненском говорится, в частности: «…возложивший с нежностью, как и подобает русскому поэту, звериную шкуру на все еще зябнущего Овидия»[1128]. Интересно, что в конце статьи появляется еще одна персонификация культуры, и также связанная с Пушкиным, – Сальери («не его вина, что он слышал музыку алгебры так же сильно, как живую гармонию»), «протягивающий руку <…> строителю и производителю вещественного мира».

В том же тексте, перед цитатой из «Цыган», в числе «эллинистических» культурно-хозяйственных атрибутов фигурирует «всякая одежда, возлагаемая на плечи любимой». В лирике Мандельштама семиотический ранг одежды также высок – ср., например: «По улицам меня везут без шапки» («На розвальнях, уложенных соломой…») и «Сорвут платок с прекрасной головы» («Кассандре»), приведенные выше строки из петербургских стихов 1916 г. с реминисценцией «Онегина», а в 20–30‐х гг. – «Я, рядовой седок, укрывшись рыбьим мехом» («1 января 1924»), «Запихай меня лучше, как шапку, в рукав / Жаркой шубы сибирских степей» («За гремучую доблесть грядущих веков…»)[1129], «Я за это всю жизнь прохожу хоть в железной рубахе» («Сохрани мою речь навсегда…»); ср. также очерк «Шуба» и в «Четвертой прозе» о «жаркой гоголевской шубе, сорванной ночью на площади с плеч старейшего комсомольца – Акакия Акакиевича», и далее: «Я срываю с себя литературную шубу и топчу ее ногами. Я в одном пиджачке в тридцатиградусный мороз три раза обегу по бульварным кольцам Москвы» (прямая перекличка с последней главой «Шума времени», названной «В не по чину барственной шубе»; ср. шубы «гостей» на пиру литературы в разобранном нами выше фрагменте этой главы). Легко увидеть в этих символах семантическую связь с возложением покрова в «Цыганах», а в относящихся к позднему творчеству – ответ на прежнюю рефлексию, социальный оптимизм которой был выражен через легенду, рассказанную пушкинским героем.