Электронная книга - «Первые из нас (СИ)». Краткое содержание книги:
— Я же просил не звонить Фритцу, Дэн, — простонал я.
— Прости, я же не могу облажаться в свой первый день на работе и не сообщить такую важную новость! — виновато пробасил он.
— Ох, черт… Ладно… Уф… Ты же мой младший брат, и бесить меня — твоя работа, да?
Мы нервно рассмеялись, затем я вцепился в его руку и уже перед самой операционной выдохнул:
— Спасибо, что поехал со мной!
— Алиссен, держись, все будет хорошо! Я очень рад, что ты мой брат!
На этой трогательной ноте меня завезли в операционную и уложили на стол. Боль была уже просто невыносимая, я кричал и метался, пока напряжённо-сосредоточенная Ханна и ее команда носились вокруг и подготавливали меня к операции.
— Ничего, ничего, Алиссен, так бывает, — сказала она и коснулась моего лба прохладной рукой в перчатке. — будет не плановое, а экстренное кесарево сечение. Сейчас мы вытащим твоего малыша, и ты…
Дальше я уже не расслышал. Вокруг все поплыло, дышать стало тяжело и в глазах начало темнеть.
За окном операционной, выходящим в коридор, висел телевизор, в котором шла трансляция конференции. Я старался сосредоточить взгляд на нем в поисках лица Фритца, мне жизненно необходимо было увидеть его сейчас — но его так и не показали. «Фритц… я ошибся, когда сказал, что справлюсь без тебя».
Врачи что-то кричали про скачок давление, нитевидный пульс и реанимационный набор, но я уже ничего не чувствовал: чёрная пелена поглотила меня окончательно.
Сознание вернулось резко, как после дурного сна. Первое, что я ощутил — это накатывающая волнами боль. Она разливалась по мне, как струи кипятка, я чувствовал ее каждой клеточкой своего тела. Я попытался вздохнуть глубже и начал судорожно хватать воздух ртом: боль усиливалась, а вместе с ней — чувство тревоги и ужасного, необъяснимого страха. Мои руки были опутаны трубками и проводами, и в тусклом свете реанимационной палаты мне показалось, что я прикован к постели наручниками.
Затем нахлынули воспоминания. Боль, схватки, рука Дэнни, экран с трансляцией… операционный стол, ослепляющий свет и давящая, зловещая тьма, затягивающая меня в свой водоворот. Я дёрнулся и невольно застонал от боли. Запищал какой-то датчик, и в углу палаты кто-то зашевелился.
Это был Фритц. Он дремал в больничном кресле, широко развалив ноги, рубашка его была помята, галстук съехал к уху, а скомканный пиджак лежал под головой, выполняя роль подушки. От звука моего голоса он пошевелил плечом, почесал подбородок и затем открыл глаза. Несколько секунд мы смотрели друг на друга, а затем он резко сорвался с кресла и оказался у моей постели.
— Алиссен! — негромко позвал он и дотронулся до моей руки.
Я что-то хрипло прошелестел в ответ. Он сунул мне под нос стакан воды с трубкой, и я попытался сделать глоток. Это оказалось сложной задачей: меня затошнило, и всю воду я выплюнул Фритцу в ладонь.
— Больно, — только и смог выдавить я. Он, бледный от напряжения, нажал какую-то кнопку, после чего прибежала медсестра, бегло меня осмотрела и подключила к катетеру какой-то препарат. Через несколько минут стало немного легче, и все это время он сидел рядом и прижимал мои пальцы к своим губам.
— Что с ребёнком? — наконец произнес я.
Фритц вздохнул, уголки его губ дрогнули в улыбке.
— Все с ним хорошо, нормальный здоровый карапуз. Два девятьсот, рост пятьдесят! Он в отделении новорождённых. Я уже держал его на руках, — последнее он произнёс с неприкрытой гордостью.
Я постарался улыбнуться в ответ. Тревога постепенно отступала вместе с болью.
— Я тоже хочу.
— Обязательно, — промурлыкал он, придвинувшись ближе. — Как только разрешат врачи, я принесу его и покажу тебе.
Руку мою он так и не отпускал, словно боялся, что я куда-то исчезну. Я почувствовал, как к горлу подкатили рыдания и засопел, изо всех сил сдерживая их. Когда уже пройдет эта моя обострённая сентиментальность? Без живота было странно, я казался себе непривычно плоским. А рука так вообще была отвратительно белой и тощей в сравнении с его ладонями. Фритц снова дал мне воды, и я смог сделать пару глотков.
— Спасибо... Как прошли твои дебаты?
Фритц помрачнел.
— Какие уж там дебаты. Я даже речь не окончил — мне передали в наушник, что тебя увезли в больницу, и я позабыл все, что мы там с тобой насочиняли. Посветил лицом с трибуны, как придурок, брякнул, что мой омега рожает и дёрнул прямо сюда. В операционную меня не пустили: сказали, что возникли непредвиденные осложнения и ты в отключке. Почему, черт возьми, ты не позвонил мне с самого начала?
Я отвёл взгляд. Но Фритца это не устроило, и он аккуратно, но настойчиво взял меня за подбородок и повернул к себе.
— Почему, Алиссен?
— Прости, Фритц! Я сам до конца не верил, что это происходит, а потом… Я знал, как важен для тебя этот день, и не хотел, чтобы что-то помешало. Злился черти на что, ещё и наорал на тебя утром…
— Я тоже вёл себя, как идиот. Не был готов к тому, что все может случиться вот так внезапно. Но я должен был быть рядом с тобой! Я знаю, что полностью облажался с самого начала. Я не был готов, боялся, не хотел ввязываться в отношения, да и вообще… Я бы сейчас от души врезал себе за те месяцы, когда был тебе так нужен, но отворачивался. — Фритц пытливо глядел на меня, и казалось, что глаза его горят от переполнявших его эмоций. — Я восхищаюсь тобой и тем, как ты все это выдержал. Как принял меня таким, какой я есть, как поддерживал меня, даже когда я делал тебе больно. Слышишь? Я больше никогда не сделаю тебе больно! Только ты — ты и теперь наш сын — вот, что действительно важно для меня. Запомни это раз и навсегда!
Тут уж я не выдержал: судорожно сглотнул, и губы мои задрожали. Трясущимися руками я притянул его к себе за воротник рубашки, и мы обнялись. «Я знаю, я чувствую это. И чувствовал даже тогда, в убежище, когда благодаря тебе меня спасли из тюрьмы. И дело не в том, кто мы — альфы, омеги… не важно! Я люблю тебя», — шептал я, чувствуя, как собственные слёзы заливаются мне прямо в уши.
«И я тебя, маленький», — глухо бормотал он в ответ.
И не было на свете никого счастливее нас в тот день.
Я дописал последнюю строчку своей истории и призадумался. Нет, пожалуй, кое в чем я наврал: за те семь лет, которые прошли с тех пор, счастливых моментов у нас было ещё столько, что, казалось, дальше уже некуда. Например, позже, когда я наконец смог кое-как сесть и акушерка прикатила кювез с маленьким свёртком, который Фритц аккуратно взял на руки и поднёс ко мне — счастье захватило нас полностью. Оно глядело на нас своими темно-серыми, почти чёрными глазами, тихонько сопело и шевелило крошечными пальцами, когда я осторожно погладил его по бархатистой щеке. А потом накрыло ещё сильнее, когда после полутора недель в больнице мы наконец-то оказались дома, где были только втроём и где не было ни врачей, ни репортеров, ни уколов… И когда лицо маленького Матиаса, названного так в честь отца Фритца, озарилось первой улыбкой, так напомнившей мне мамину; и когда, вернувшись из Бюро, где мы с Фритцем Крюгером официально скрепили наш брак — первый в истории Винтерры союз альфы и омеги, обнаружили, что Матиас в присутствии своего обожаемого дяди Дэнни научился делать первые шаги… И таких моментов — как счастливых, так и сложных (а куда же без них?) — в нашей семье было и будет ещё очень и очень много.
Фритц всё-таки стал Президентом, и даже запоротые дебаты этому не помешали. Наш ребёнок рос, развивался, обзаводился друзьями — я пообещал себе, что как следует подготовлю его ко всем сюрпризам, которые могут ожидать молодого омегу в будущем. А Фритц на своём посту сделает все возможное, чтобы Матиас, его сверстники и их потомки жили мирно и счастливо. Чтобы он мог без опаски смотреть в будущее, был готов к тому, что однажды, как и мы, познает радость сумасшедшей любви и сотворения жизни. А может быть, и не познаёт — я приму любой его выбор. Но во всяком случае, к этому выбору он точно будет готов. Ведь эта удивительная планета отныне принадлежала ему — и таким же, как мы с Фритцем.