Электронная книга - «Первые из нас (СИ)». Краткое содержание книги:
— Так… — она взяла меня за руку и повела в кухонный отсек, где никто не мог нас побеспокоить. Здесь царила кромешная тьма, и свет от фонарика Ханны показался мне ослепляющим. — Расскажи, что произошло.
Я рассказал. Ханна, как мне показалось, с облегчением выдохнула. Затем достала стетоскоп, попросила меня лечь на пол и обнажить живот. Она долго и тщательно водила им по коже, а потом, наконец, отложила фонарик и улыбнулась.
— Сердцебиение малыша в полном порядке.
— Ты его услышала? Этой штукой?
— Конечно. Он уже достаточно подрос, чтобы услышать его сердце с помощью обычного инструмента. Узи здесь не обязательно.
Я опустил подол толстовки и привстал.
— Ты точно его услышала? А почему он тогда не шевелится?
— Точно, не переживай. Да он, наверное, просто спит. Или испугался стресса и затих. Поверь, ты прибыл сюда в гораздо более плачевном состоянии, и твой малыш это пережил. Вот, — она порылась в кармане своей сумки и достала что-то маленькое и блестящее, — съешь шоколадку и увидишь: скоро он снова начнёт возиться.
Я взял шоколад и целиком запихнул в рот. Пока я жевал, дрожь в руках постепенно ушла и я стал успокаиваться.
— Спасибо. Я не знаю, почему вдруг так запаниковал. Бред какой-то…
— Вовсе не бред, — улыбнулась Ханна. — Знаешь, я рада видеть у тебя такую реакцию. Это значит, что в тебе просыпается материнский инстинкт… Стоп, или как будет правильнее — отцовский?
Я пожал плечами в ответ. И тут же ощутил лёгкий пиночек чуть пониже пупка. Я закрыл глаза и судорожно выдохнул:
— Шевелится.
— Ну вот и славно, — Ханна встала, потрепала меня по плечу и убрала стетоскоп. — Я пойду, вдруг кому-то ещё нужна помощь. Будь осторожен и зови, если что.
Я остался в темноте один. Ещё какое-то время я сидел там, на полу, обнимал живот и с глупой улыбкой на лице ощущал, как внутри шевелится мой ребёнок. Блаженную тишину прервали громкие возгласы из зала. Кто-то кричал, слышался топот ног и резкие команды. Я встал, приоткрыл дверь и заглянул в столовую. В куцем свете фонариков практически ничего не было видно: я лишь понял, что притащили раненого, и ему срочно освобождали место. Пострадавший громко стонал от боли.
Голос показался мне знакомым.
Я пробрался поближе и глазам предстала печальная картина: на матрасе лежал Нико Фогель с окровавленной ногой. Рядом с ним рыдала женщина — вероятно, его мать. Нико вцепился в руку своего брата и, стиснув зубы, выл от боли, пока доктор Хофман вместе с ещё одним врачом (я постоянно забывал его фамилию) хлопотали над его ногой. Вскоре подбежала Ханна, неся ещё один чемодан с медикаментами. Марта вместе с пожилым мужчиной сооружали некое подобие больничной ширмы и вскоре окончательно отгородили происходящее от посторонних глаз. Какое-то время за ширмой ещё слышались стоны Нико, но вскоре они затихли, и я облегченно выдохнул. «Случись что-то плохое, мы бы услышали. Надеюсь, он просто уснул под действием обезболивающих».
Ночь прошла беспокойно. Уснуть в помещении, где одновременно собралась по меньшей мере сотня человек, оказалось сложной задачей. Но Анри был прав: здесь нам всем вместе и правда было безопаснее. Живительное тепло испарялось из здания через пробоины в стене, а снаружи стояло оцепление из военных машин.
Мне уже не приходилось напрягать слух, чтобы расслышать разговоры, и краем уха я уловил, что Нико был ранен при попытке сбежать из здания после взрыва. Военным был отдан железный приказ не впускать и не выпускать из убежища ни единой души. «Что же это за зверство такое! — сокрушалась какая-то женщина. — Как можно ранить ребенка? Что нам здесь теперь, помирать от холода? О чем они вообще думают?!»
Тревога расползалась по залу, и меня начало слегка потряхивать. Я не сразу понял, что дело не в страхе, а в том, что становилось все холоднее и холоднее. Люди шуршали одеждой и утеплялись, и мне пришлось выпросить у соседей тёплую парку. Как ни странно, в темноте мне было спокойнее: в последнее время я все реже выходил «в люди» из-за растущего живота, а здесь ощущал себя почти свободным, и не было нужды прятаться.
Я сел, облокотился спиной о стену и предался мрачным размышлениям. Что ж, рано или поздно этим все и должно было закончиться. Припасы и топливо были не бесконечны, как и ресурсы Сопротивления; метеокупол не работал уже несколько недель, а Сенат явно давно был в курсе о наличии в Городе нелегальных убежищ с семьями повстанцев. И когда пришёл час, они просто воспользовались нами, чтобы шантажировать сбежавших заключённых. Фритц был на свободе. Эта мысль казалось какой-то нереальной, словно из параллельного мира. Он где-то там, в неизвестности, будто бы на другой планете. А мы здесь — запахиваем плотнее куртки, кутаемся в одеяла и согреваем ладони своим дыханием. Как скоро нас отсюда вытащат? В том, что нас спасут, я не сомневался. Фритц не позволит нам здесь умереть. В этом я был уверен больше, чем в чём бы то ни было. И от этого становилось лишь тревожнее: какой ценой им обойдется наше спасение? Ценой собственной жизни?
Время тянулось медленно, как смола. Становилось все холоднее. Нам пришлось уплотнить тряпками двери и отодвинуться от забитых досками окон, поскольку от них по полу потянулась изморозь. В обеденный зал стащили все имеющиеся в здании припасы, одежду, постельное белье и медикаменты. Оставшаяся снаружи гора медицинского оборудования оказалось абсолютно бесполезной без электричества.
Я поинтересовался у Ханны, как там дела у Нико, но она не смогла дать мне вменяемый ответ. «Ему нужно делать нормальную операцию! А мы здесь как в позапрошлом веке — застряли без света, воды и оборудования!»
Наконец кто-то додумался разжечь в кухне огонь: это было единственное помещение с вытяжкой, хоть и неработающей. В ход пошли обломки мебели, доски с окон и вся имеющаяся в здании бумага. Анри со своей неуемной энергией оказался весьма кстати: он наладил некое подобие дежурств, и теперь одни следили за тем, чтобы другие не замёрзли во сне в порядке очереди шли отогреваться к очагу. Это помогало, но лишь на время. Когда я выходил из тесной кухни и снова оказывался в промерзшем зале, страх смерти опять подбирался ближе. Тогда я обхватывал ладонями живот и шептал: «Все хорошо, малыш. И не такое переживали, да? Мы обязательно отсюда выберемся..» И в груди что-то сжималось, когда я ощущал ответные толчки. Мне кажется, что именно тогда состоялся наш первый «разговор».
Таким образом прошла ещё одна тревожная ночь. Почти все телефоны и фонарики сели, и в темноте только и оставалось, что предаваться сну. Но, вероятно из-за недостатка света, воображение в полудреме сыграло злую шутку: мне почему-то представлялось, что вокруг не десятки спящих людей, а гора трупов. И тогда становилось по-настоящему страшно.
Под утро я все же уснул в жутко неудобной позе, прислонившись к стене. Сон этот был не очень долгим: его прервал шум с улицы и взволнованные голоса вокруг. Снаружи здания, судя по звукам, разворачивалась битва. Пару раз что-то громко взорвалось, и глухо застрекотал автомат. Когда снаружи все затихло, стало жутко. Я слышал чьё-то судорожное дыхание совсем рядом. Вдруг из пустоты полуразрушенного здания донёсся рохот ломаемых досок и множество быстрых, осторожных шагов. Какие-то люди ходили по коридорам и поочерёдно распахивали двери. Я слышал, как напряжённо подобрались те, кто сидел ближе всего ко входу. Шаги приближались.
— Эй, есть кто живой? — прозвучал голос из-за дверей. — Сопротивление идёт!
Я услышал шёпот, чей-то протяжный «о-ох» и увидел, как невысокий полноватый силуэт, принадлежащий Анри, поднялся в мерцающем свете почти севшего фонаря и заковылял к дверям. Дрожащей рукой он отпер замки, впустив поток ледяного воздуха и необычайно яркие лучи фонарей.
Их было не меньше двух десятков. Эти люди были в тёплых пуховиках и шапках с масками, которые закрывали все лицо, кроме глаз. И у каждого на правой руке была белая повязка — символ повстанцев. В ту же секунду включилось электричество и вспыхнули лампы на потолке. Сонные, ослепленные ярким светом люди медленно поднимались с мест, стараясь разглядеть вошедших, а те, в свою очередь, опустили оружие и принялись стягивать с себя маски. И вот уже навстречу им бежали и бросались в объятья их жены, братья, матери, дети… Зал наполнился радостными возгласами, счастливым плачем и улыбками.