Семнадцать лет в советских лагерях [litres]

В январе 1936 года Николай узнал, что некая женщина, собиравшаяся уехать из Москвы, сдает двадцатидвухметровую комнату по адресу: Матросская тишина, 15. Уплатив кругленькую сумму, он заключил с ней сделку. В соседней восьмиметровой комнате целыми днями орал громкоговоритель, мешая Мацокину работать. Несколько раз он обращался к нашей соседке Зайцевой с просьбой приглушить звук, но она и слушать об этом не желала. Дело закончилось тем, что Николай пожаловался в домоуправление, и соседку обязали не включать радио на полную громкость. Этого она нам уже простить не смогла. Вообще, мадам Зайцева была весьма занятной женщиной с особым источником постоянного дохода. Статная, сильная, привлекательная, только что перешедшая тридцатилетний рубеж, она проживала с четырьмя детьми в возрасте от полутора до десяти лет, прижитыми ею от разных отцов. Вот как эта чадолюбивая мать обеспечивала их содержание: летом высокопоставленные коммунисты проводили отпуск в домах отдыха, куда мадам Зайцева всегда находила возможность устроиться на работу; там она старалась установить интимные отношения с мужчинами, способными отчислять часть заработка на содержание своих внебрачных детей; когда же наша героиня сталкивалась со злостным неплательщиком или человеком с неразвитыми отцовскими чувствами, она направлялась вместе со всем своим выводком в Верховный Совет, где, во избежание скандала, затрагивающего известных людей, потерпевшей выплачивали деньги.

Из-за мадам Зайцевой наша жизнь оказалась менее комфортной, чем мы предполагали. Однако мы с Николаем были очень привязаны друг к другу и создали в нашей скромной комнате атмосферу тепла и уюта. Счастью этого изолированного маленького мира не мешали даже звуки соседских громкоговорителей…

Мацокин продолжал преподавать, любимая работа помогала ему избегать постоянных тревог – весь 1936 год террор не останавливался ни на минуту. Самой мне было нечего бояться: я не имела никаких проблем с советскими властями и никогда не интересовалась политикой. Как и все москвичи, я была осторожна и старалась держать свое мнение при себе: мне было известно, что в каждой организации есть, по крайней мере, один человек, сотрудничающий с НКВД и обязанный писать доносы на коллег. А вот положение Николая вызывало большое беспокойство. Я не верила, что советские органы забудут его тюремное прошлое и перестанут относиться к нему как к подозреваемому. То, что Мацокин был невиновен, не играло никакой роли. Единственным, что имело значение, было то, что он в свое время уже сидел в тюрьме. Пока мы жили вместе, я дрожала от страха за своего друга и почти каждый день испытывала самую настоящую агонию, следя за тем, как движутся стрелки настенных часов, а Николая все нет и нет. Зная о моих страданиях, он старался как можно реже опаздывать, но почти всегда задерживался после занятий либо со студентами, либо на собраниях преподавателей.