Избранные труды по русской литературе и филологии

Третий этап (1916–1920) поэзии Мандельштама характеризуется значительным усложнением языка, выходом, по словам Ходасевича в рецензии на «Tristia», «за пределы обычного понимания». Точка отсчета этого усложнения находится внутри самой второй книги и задана текстами, которые сохраняют очевидную преемственность по отношению к «Камню». Таков, в частности, «Декабрист», и он особенно показателен, поскольку его последняя строфа явно выходит за рамки принципа «поэзия поэзии», которому следуют предыдущие, и вносит хаос («все перепуталось») в космос культуры, делая концовку неким логическим казусом, а последнюю строку семантической арабеской. Пушкин остается в «классической», или, что в данном случае то же, собственно акмеистической части текста; строка «Бывало, голубой в стаканах пунш горит» цитирует «Медного всадника» – «И пунша пламень голубой»[1117] (та же строка отразилась в концовке «Шума времени» – см. выше), – причем повторы ш в предыдущих стихах поэмы отразились в соседней строке «Декабриста»: «С широким шумом самовара». Эта строка каламбурна: первые два слова, несомненно, обыгрывают пушкинский эпитет в концовке «Поэта» (Мандельштам цитировал ее в статье «О собеседнике»): «В широкошумные дубровы», при том что в предшествующей строфе «Декабриста»: «Шумели в первый раз германские дубы»; составной морфологии эпитета и связанной обычно с ней высокой («гомеровской») стилистической окраске пародически соответствует у Мандельштама слово «самовар», также двукорневое и противоположной стилистической принадлежности. К стиху «Вольнолюбивая гитара» указывали «Но Брут восстал вольнолюбивый»[1118] («Кинжал»), но явно более близким представляются германского происхождения «вольнолюбивые мечты» Ленского, поскольку гитара названа в предшествующей строке Мандельштама «рейнской» (продолжение немецкого мотива стихотворения) и сопоставляемые строки имеют одинаковое (кроме клаузул) ритмическое строение. Тематически следует учесть также: «Поспорим, перечтем, посудим, побраним, / Вольнолюбивые надежды оживим» («Чаадаеву», 1821).