Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Интересно, что в череде этих и подобных дел 1763–1764 гг. наблюдается уверенность в скором восшествии на престол заточённого государя. В 1763 г. солдат Кирилл Соколов рассказывал, что Иоанн III «живёт в Москве в Немецкой слободе и к нему приклонились преображенские». Весной и летом 1764 г. такие ожидания усиливаются: преображенцы говорили о скорой присяге и даже о данном Иваном Антоновичем обещании увеличить солдатское жалованье до 30 рублей.[1881]

В апреле 1764 г., когда было объявлено о предстоящем путешествии Екатерины в Прибалтику, гренадёры-преображенцы обсуждали это событие: «Врят-де быть походу; может-де статься не хуже тово, что с третьим императором зделалось». Измайловцы отпускали в адрес государыни «скоромные непристойные слова» и считали возможным её свержение: «Все триотца да мниотца, конечно-де, будет такая ж, как прежде, тревога». Следователи В. И. Суворов и А. А. Вяземский убедились, что подобные разговоры были широко распространены, и просили у императрицы разрешения прекратить допросы, поскольку найти «точного разсевателя» вредных толков невозможно.[1882]

Уже в июне 1764 г., накануне отъезда Екатерины II в Ревель, конногвардеец Анисим Якимов донес о «непристойных словах» преображенца Степана Андреева: «Как-де государыня пойдёт в поход, так-де Иван Антонович приимет престол»; на это «уже две роты согласны, да согласиться надо нам всей гвардии». В таких же словах обсуждали этот вопрос и солдаты Суздальского полка: «И когда-де преображенские и семёновские присягнут, то де и нам нечего делать». Начавшееся следствие выявило большое количество «согласных»: в списке оказалось около сотни человек.[1883]

Проходившие 7–10 июня допросы установили наличие оригинального плана урегулирования династической проблемы: предполагалось, что Екатерина «примет принца и возьмёт ево в супружество». Автором этой идеи оказался капитан-поручик Преображенского полка Семён Хвостов; он же, якобы от имени Екатерины, начал с этой целью собирать солдат-преображенцев «в свою партию». Гвардейцы полагали, что сама императрица желает таким образом «разведать мысли салдацкие». Реальная Екатерина лично вмешалась в дело — ей не давали покоя «скрытные замыслы» Хвостова. В особой записке она предписала допросить его по пунктам и выяснить, почему тот говорил Орлову, что солдаты за него, а солдатам — о «принце».[1884]

Вслед за этим событием под следствие угодили преображенские прапорщик Иевлев и капитан-поручик Соловьёв. Офицеры обсуждали борьбу придворных «партий» и полагали, что одни хотят на престол Павла, а другие — Ивана; «только кто-то ково переможет?». При этом Иевлев верил, что принцу-узнику уже якобы присягнул Суздальский полк, а господа в каретах «ездят к Ивану Антоновичу на поклон, которой живёт в Шлютельбурхе».[1885]

За несколько дней до попытки освободить шлиссельбургского узника поступил донос о подозрительных разговорах измайловского сержанта Василия Морозова. Тот заявлял о какой-то «камисии» в полку, от которой «из наших офицеров один не постраждет ли», и сожалел об обидах «птенца Ивана Антоновича», о котором беседовал с регистратором из самой Шлиссельбургской крепости Лаврентием Петровым. Доклад об этом расследовании был подготовлен 2 июля; причём его руководители Неплюев и Вяземский почему-то решили болтливого чиновника не трогать.[1886] Находившаяся в Риге Екатерина это решение одобрила, что выглядит несколько странно, особенно в свете случившейся в ночь на 5 июля попытки переворота.