Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Ещё раньше в Казань был сослан преображенский майор Василий Пассек, о поведении которого было приказано докладывать Панину.[1871] В деревни поехали «титулярный юнкер» Воейков и поручик Пётр Савельев, «разглашавшие» настолько «непристойные слова», что их не рискнули доверить даже следственным протоколам: дело было сожжено.[1872] В том же 1763 г. императрице пришлось разбираться с доносом дворовых людей Теплова, из которого следовало, что статс-секретарь досаждал холопам своими гомосексуальными наклонностями.[1873] Когда в марте началось расследование дела ростовского митрополита Арсения Мацеевича, в служилой среде эта история истолковывалась порой самым фантастическим образом: сержант Ингерманландского полка Иван Пятков верил в «спасение» Петра III и полагал, что ростовский архиерей расстрижен «за то, что его фальшиво погребал».

Гвардия не сомневалась в гибели Петра III; его образ отныне «ушёл в народ», где не раз появлялся на протяжении екатерининского царствования. Но в полках продолжалось брожение; казалось, давно забытый император Иван Антонович не сходил с языка. Гольц и его французский и голландский коллеги подметили, что «чернь и солдаты» обращались к имени шлиссельбургского узника. О том же свидетельствуют и дела Тайной экспедиции.

В мае 1763 г. преображенец Михаил Кругликов пожаловался друзьям из Конной гвардии: «Нас-де 500 человек, другую ночь не спим для Урлиха»; неожиданный вызов сослуживцев на дежурство с боевыми патронами навёл солдата на мысль: «Не будет ли ещё какой экстры», — после чего он то ли со страха, то ли от куража ушёл в загул. Допросившие его Панин и Глебов доложили императрице, что и обычное «безмерное пьянство» опасно, поскольку «малейшее движение может возбудить к большому калабротству». Екатерина в особой записке попросила следователей: «Однако при наказанье оного служивого прикажите, хотя Шишковскому, чтоб он ещё у него спрасил: где оные 500 человек собираются и видел ли он их или слышал ли он от кого?»[1874] Забулдыга Кругликов отделался батогами; но уже летом гренадёр Семёновского полка Степан Власов также во хмелю заявил, что он в компании с капитаном Петром Воейковым «намерены государыню живота лишить», и похвалялся, что за ними стоят большие «господа».[1875]

Другой семёновец, сержант Василий Дубровский, обсуждал вопрос о «революции» с офицером-артиллеристом Василием Бороздиным и отставным капитаном Василием Быкиным более серьёзно. По опыту 1741 г. Дубровский предлагал занять денег у шведского посла; чтобы освободить Ивана Антоновича и увезти его «за границу к родне». Екатерине же и наследнику он намеревался «в кушанье дать» отраву, например растворённый в пиве опиум. Его собеседник подошёл к делу наиболее прагматично: бедный отставник рассчитывал выманить у шведского дипломата 50 тысяч рублей и… отбыть в Париж. Но посланник тоже помнил исторический урок и платить отказался, поскольку Елизавета по воцарении нисколько не помогла Швеции.[1876]