Боги молчат. Записки советского военного корреспондента
- Автор: (Голубовский) Михаил Соловьев
- Год: 2021
- Язык: русский
- Год: Алетейя
- ISBN: 978-5-00165-323-3
- Жанр: Биографии и мемуары
Электронная книга - «Боги молчат. Записки советского военного корреспондента». Краткое содержание книги:
Вторая часть книги содержит написанные в эмиграции воспоминания автора о его деятельности военного корреспондента, об обстановке в Красной Армии в конце 1930-х гг., Финской войне и начале Великой Отечественной войны.
В формате PDF A4 сохранен издательский макет.
«Леонид Семенович, можно мне обнять вас?» — спросил Марк взволнованно.
Высоков вытянул правую руку, тяжело оперся ею на его плечо и так, опираясь, выпрямился, посмотрел Марку в глаза, обнял его и сказал совсем просто: «Увидимся еще».
Марк ехал в обратную дорогу. Прежнее решение оказалось отмененным. Прежний его путь сначала перерезал Непроходимый, а потом Высоков. В том и другом — отмена простых решений Марка. Это ввергало Марка в агонию. У него нет права на простые решения. В их простоте — ложь. И страх. И неверие в себя. И измена самому себе.
Марк раскрывался для неведомого будущего. Содрогался в агонии, но раскрывался. Ясным, понятным, повелительным было лишь сознание, что будущее — тьма, и он должен идти в нее, должен! Высоков повернул его лицом к той правде, от которой он уходил всю жизнь. Обнажился шлак прежних заблуждений, прежнего недоверия к себе, покорности, вырастающей из духовной слабости, инерции, безжалостно влекшей его через пороги зла.
Виктор Емельянович когда-то сказал, что человек рождается много раз. Маркова агония была еще одним его рождением.
XXVI. Новина
Вернувшись в город, Марк поселился в полуразрушенном здании. В нем когда-то был магазин, но теперь торговать всё равно было нечем. Из домика Ксении Павловны он ушел — боялся навлечь беду на хозяйку и Марию. Коровин в разваленном магазине сгреб и вынес отсыревший мусор, заделал разбитые окна кусками фанеры, пристроил в углу печку, и получилось не так уж и плохо — в их обстоятельствах с такой берлогой вполне можно было мириться. Имела она и особое достоинство — в ней было просторно и надежно. Люди могли собираться в ней, разговаривать меж собой без риска быть подслушанными. Сюда часто приходил Дробнин, Владимиров, многие другие. Приезжали Никифоров и Кулешов, люди от Высокова. Тут обдумывалось, обсуждалось их дело.
Это было странное время, и в очень странном мире жили тогда люди. Оккупированная земля создавала свой собственный жизненный строй. Немецкая оккупация была его поверхностью. В глубине происходило много такого, чего сразу и определить-то нельзя. Оно рождалось из отвержения прошлого. Прошлого не хотели. На этом отвержении вскармливалось общее. На нем же грибами-мухоморами вырастали явления измены, ухода от народа к победоносному завоевателю. В немецких учреждениях на оккупированной земле были русские сотрудники. Они были даже в гестапо. С каких-то темных низов поднималась муть, она оседала в немецких учреждениях, загрязняла всю русскую жизнь. Эту человеческую муть ненавидели. И боялись ее. Гестапо имело своих наблюдающих в русских учреждениях. Городская управа перестала быть безопасным местом даже для самого Дробнина. Маркова берлога была надежнее.
Марк не сразу вовлекся в те дела, которые вели люди, насовсем примкнувшие к Высокову, но скоро он очень близко сошелся с Дробниным. Трагически одинокий человек. Внешне похож на Вавилова, душевно напоминает Семена. Как и Высоков, точно знает, что их место в войне здесь, с брошенным народом. Ему приходится общаться с немцами, но трудно себе представить человека более чуждого им, чем он. Хранит в памяти примеры, близкие их положению. Ленин принимал от немцев денежные субсидии, на них готовил большевистский переворот, а ведь немцы тогда, как и теперь, находились в войне с Россией. До душевных судорог ненавидит самую мысль о немцах на русской земле, но говорит, что если бы они сейчас уходили, то их нужно было бы удерживать за полы.
«Мы от них не денежную, а иную субсидию берем — время. Оно нам дороже всего прочего».
Дробнин был весь погружен в дела, говорил мало, но был ясен Марку и всем его друзьям. Такой пойдет до конца. В нем было что-то и от тех ребят из тринадцатого отряда, которыми, для них незаметно, владело тяжкое чувство, что они должны что-то искупать. Как у многих тогда, у Дробнина воля к действию освещалась не столько ясностью цели, сколько отвержением прошлого и сознанием, что само действие приведет их к цели.
«Посмотрите, что происходит кругом», — как-то говорил Дробнин в обиталище Марка. — «Россия поднимается. В горе, в ярости поднимается, и в воле к новому».