Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

«Нет, не скажу», — признался Марк. — «Но всему свое время».

Марк упрямо держался за свое. Тут между ним и Высоковым — пропасть, кто из них переступит ее? Марк опять заговорил — народ, мол, вооружен, научен опытом, но главное — немцы на русской земле, вот что главное. Высоков не перебивал его, чуть-чуть улыбался, чуть-чуть покачивал головой из стороны в сторону, и Марк видел, что и улыбкой этой, и покачиванием головы Высоков выражает несогласие с ним — не только с тем, что Марк уже сказал, но и с тем, что он еще скажет, если будет стоять на прежнем.

«Хорошо», — хрипло выговорил Марк. — «Вы, Леонид Семенович, знаете, что за многое можно с нас спросить. Сознаем это, приемлем и кару, но ведь есть не только мы, а есть родина, наши люди, дети, дорогие могилы предков, я уж не знаю, что еще, но много чего есть, что больше, важнее нас и нашей судьбы, есть, наконец, необходимость искупления. Разве коммунист должен отвергать искупление, считать себя безгрешным?»

Высоков почему-то с вспыхнувшим на миг интересом взглянул на Марка, но потом приглушил блеск глаз и заговорил тихо, рассудительно.

«Нет», — сказал он. — «И коммунист человек, хоть это и звучит странно. В его воображаемом виде, коммунист существо более или менее бесполое, безгрешное, погруженное в расплывчатое будущее и отвергающее настоящее, а человек всегда в настоящем, а в нем есть и грехи, и заблуждения, и падения, и мелкие страсти, и большое горе, есть всё, из чего по-настоящему и слагается жизнь. Есть, в частности, суровая необходимость судить самого себя за ошибки, и промахи, и заблуждения; есть необходимость менять форму мышления, действия, веры, чтобы до конца оставаться человеком. Вот, вы сказали об искуплении, я рад был услышать это от вас. Искупление означает, что человек отвергает прежнее, сбрасывает с себя ту форму бытия, в которой ему тесно или в которой он вынужден был совершить такое, что должно быть искуплено. Мысль об искуплении отменяет вас, как коммуниста, но зато она возвращает вас к вашему человеческому. Не говорите мне, что коммунизм может быть другим, а не тем, над которым мы хлопотали — в теории да, в жизни, скорее всего, нет. Жизнь всегда поправляет теории и часто делает это так, что от них одни лишь черепки остаются. Не думаете ли вы, Марк Тимофеевич, что она ничего не оставила и от нашей веры в коммунизм? Кроме, пожалуй, воли к искуплению».