Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

Котов вернулся, осел с Марком и Коровиным в их берлоге. Этот всё больше на койке валялся и на губной гармошке играл. Говорил, что ждет, когда родина позовет, и в подвале оружейный арсенал создавал. Где он оружие добывал, Марк не знал, но не мешал ему. Котов из тех, что только в вооруженного человека верят.

Нельзя сказать, что они по плану действовали — не было у них плана, и не они события, а события их вели. В те дни совсем новая русская завязь возникала, наружно она с немецким делом в России была связана, но зерно в ней было свое, русское. Немцы начинали первые неудачи нести. Их наступление на Ленинград было остановлено, превратилось в блокаду. После того, как в первую военную зиму они были отброшены от Москвы, снова приблизиться к ней им не удавалось. На Волге они уперлись в Сталинград. Фронт в России требовал больше живой силы, чем имели немцы. Проблема тыла смыкалась для них с проблемой фронта. Тыл был необозрим. Он молчал, покорялся немецкой оккупации, но всё же немцы должны были держать в нем свои войска, хотя фронт нуждался в них. Идея привлечения русского населения для общей борьбы против коммунизма выдвигалась германскими военными штабами и отвергалась Гитлером. Он пришел в Россию победить и покорить — как смеют его штабы в России советовать ему договориться с русскими?

Но война имеет свою логику. Немецкие штабы хотели действовать. Они брали в немецкие войска русских добровольцев. В лагерях пленных шла вербовка. Люди вербовались. Пусть немцы только выпустят их, а там будет видно. Их выпускали из лагерей, и они появлялись в немецкой военной форме. Русские ребята, поставленные жизнью перед огромными и трудными вопросами.

Марк, как мы сказали, не сразу вовлекся в дела тех дней, но и уйти от них он уже не мог. Перед ним раскрывалась совсем новая Россия, которой он не знал. Россия исканий. Он говорил с русскими добровольцами у немцев и те спрашивали: что делать? Он бывал в школах, в которых прежние учителя учили прежних детей по прежним учебникам, вымарав из них восхваления Ленина и Сталина. Ему доводилось встречаться с такими людьми, как Никифоров — интеллигенция, ощутившая, что ею что-то должно быть сделано — и опять тот же вопрос: что должно быть сделано?

Однажды Дробнин прислал за Марком. В городской управе было тихо, как на кладбище. Дробнин, заметно больше взволнованный, чем обыкновенно, сказал ему, что сейчас сюда пожалует шеф Гестапо, а зачем — он не знает. Тот пришел в сопровождении целой свиты гестаповцев. Переводчиком при нем был молодой литовец. Люди черных погон и мертвых голов. Марк видел их на улицах, но разговаривать с ними ему не доводилось. Шеф гестапо был человеком лет сорока. Высокий. Продолговатое лицо. Очень бледный нос. Тонкие, неожиданно яркие губы. Дробнину он сказал, что пришел без всякого определенного дела, просто познакомиться. Даже произнес какой-то комплимент в его адрес. Гестапо, мол, осведомлено о деятельности герра Дробнина и относится к ней с полной симпатией. Дробнин представил Марка, гестаповец слегка наклонил голову и сказал, что он вполне одобряет действия герра Дробнина, который окружил себя дельными помощниками. Это звучало чем-то вроде похвалы Марку.