Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

«Я знаю, о чем вы говорите», — сказал Марк. — «Нет, не знаю, а чувствую. Новое — это отмена всего, что мы делали, отмена всей нашей жизни, потеря собственного лица».

«Новое — исправление всего, что мы делали, а не отмена нашей жизни. Оправдание для всей нашей жизни», — опять тихо сказал Высоков. — «Мы включены в процесс развития, а он неостановим. Наш вчерашний день — этап этого развития. Война вводит Россию, хотя не только Россию, а и весь мир, в новый этап. Вы хотите этому сопротивляться? Хотите растянуть вчерашний день? Хотите позволить новому дню наступить лишь тогда, когда вы готовы его принять? Так, Марк Тимофеевич, не бывает, если, конечно, не принимать всерьез Иисуса Навина, остановившего солнце».

Высоков подождал, но Марк молчал, прятал от него глаза.

«Всё это и сложно, и одновременно очень просто», — опять заговорил Высоков. — «Ведь дело не в словах. Как говорится, назови меня хоть горшком, но только в печку не ставь. Ярлык — дело пустяшное. Дело идет о закономерности русского развития, вот что важно. И еще о том, чтобы иметь мужество видеть, что жизнь требует от нас нового крутого поворота. Куда и как? Это большие вопросы, Марк Тимофеевич, и тут я с вами согласен — в конце концов придут другие люди, которые их решат. Они отгребут в прошлое то, что мы натворили, может быть и нас самих отгребут, но многое и оставят».

«При всей греховности нашего времени и наших дел, Россия ныне совсем не та, какой она была в начале нашего опыта. Новое отменяет прежнее, но всякое новое — продолжение старого. Так и в нашем случае. Будущее, каким бы оно ни было, возьмет многое от нашего настоящего, а это значит, что у нас нет причин казнить себя за всё, что мы делали. Плохо ли, хорошо ли, но мы проделали огромный исторический опыт, и провалились. Продолжение должно пасть на другие плечи. Пусть это нас не смутит — всегда так бывает. Раньше всего другого, мы должны примириться с мыслью — вовсе не легкой — что поворот, крутой поворот, нужен и неизбежен. Мы пытались — и многие из нас пытались вполне искренне — перелить нашу родину в опоки марксизма, интернационализма, социализма и прочих измов, но оказалось, что без практических сталинских обручей из этого ничего не выходит. И с обручами не выходит, хоть недостатка в усилиях не было. Вам ли не знать, о чем я говорю!». Высоков перевернулся на спину, теперь полулежал. Заговорил: «Россия должна сбросить обручи, называйте их как угодно. Думать о том, куда она, безобручная, пойдет, нет смысла — будущее всегда гадательно. Пойдет к лучшему, в это можно верить. Начнет учиться свободе, которой она никогда не знала… Нет, далеко не на все вопросы я мог бы ответить, но тоску по классификации нас самих я понимаю — привычка. Не находя для себя новых ярлыков, мы цепляемся за старые. Дробнин, например, уверяет, что коммунизм содержится и в евангельских заповедях. Но в тот момент, когда он это подумал или сказал, он отверг коммунизм, так как коммунизм мог кое-что украсть от евангельских заповедей, но это не отменяет заповеди и не ставит коммунизм на их место. Как видите, люди, рванувшиеся к новизне, отвергают практический коммунизм, но, как Дробнин, ищут его морально-нравственного и даже религиозного воплощения, ищут из тоски по ярлыкам. Не думаю, что вы или я вполне согласимся с ними. Вот вы, например. Вы уже не тот, каким я вас знал. Но переставши быть тем увлекающимся Суровым, каким вы когда-то были, вы не знаете, кто же вы теперь и из страха перед этим незнанием порываетесь хоть по форме оставаться прежним. Всё это потому, что в нас очень туго возникают новые решения, мы от них обороняемся, требуем точного изма, прикрепленного к ним. А бывают времена, когда нужно отбросить все ярлыки и открыть себя для требований жизни, не пытаясь эти требования подгонять по прокрустову ложу наших теорий. Мы сейчас с вами в таком времени и в таких обстоятельствах, Марк Тимофеевич — странных, трудных, но и проверяющих ценность человека».