Князь Меттерних. Человек и политик

Да, князь Меттерних потерпел поражение, уступив натиску либерализма и национализма, отождествлявшихся тогда с социальным прогрессом. Но таким ли уж бессмысленным было сопротивление этого символа реакции «духу времени», таким ли уж тотальным было его поражение? В долгосрочной перспективе, с позиций сегодняшнего дня, ответы на эти вопросы не будут простыми и однозначными, как это представлялось, например, большинству современников канцлера.

Известно, что князь Меттерних являл себя миру в двух ипостасях: австрийского канцлера и «первого министра Европы», австрийца и европейца. Он проиграл в том и другом качестве, но поражение поражению рознь.

Более тяжелым и бесповоротным было для Меттерниха поражение как канцлера Австрийской империи, хотя, защищая ее интересы, он проявил незаурядное дипломатическое искусство. Не зря он стал кавалером ордена Марии Терезии. Выдающаяся государыня, она глубже, чем многие ее предшественники и наследники, понимала сильные стороны и слабости Габсбургской империи. «Дальновидный политик, пожалуй, ясновидица, — писал о ней С. Цвейг, — она знает, как непрочен этот случайный союз многих национальностей, какую осторожность, сколько сдержанности, сколько умной пассивности следует проявить, чтобы продлить его существование»[1266]. Именно принципу «умной пассивности», насколько это было возможно, следовал канцлер. Но ему приходилось много труднее, чем императрице. Ведь он был не властителем, а слугой, пусть даже первым, императора, который из принципа своей бабки усвоил лишь существительное — «пассивность».

Хотя Меттерних и обладал способностью гнать от себя мысли о неприятном, он все же осознавал усиливающийся упадок империи. В канун революции, 1 марта 1848 г., он говорил барону Хюбнеру, имея в виду Габсбургскую монархию: «Дом слишком устарел, чтобы можно было пробить в его стенах окна и двери. Нужно строить новый дом. У меня есть для этого идеи, но недостает власти и времени»[1267]. Он признался своему собеседнику, что ничего не ждет от будущего. Ради сохранения хоть какой-нибудь надежды он «помышлял только о том, чтобы укрыть от взоров заграницы наши беды и слабости»[1268].

За долгие годы своего канцлерства князь привык отождествлять империю с собой или себя с империей. Поэтому он переносил свое собственное эмоциональное состояние на страну. И самое интересное, что в значительной степени так оно на самом деле и было. «Мы живем в такое время, — писал князь тому же Хюбнеру в конце 1852 г., — когда господствует усталость, которую не следует путать с покоем»[1269]. Покой же для убежденного консерватора — это самое блаженное состояние, прежде всего политическое и социальное. Практически покой совпадает со статус-кво. Не случайно Меттерних подчеркивал в своем политическом завещании: «Моей главной заботой было сохранение существующего положения вещей»[1270]. При этом он имел в виду не только Австрию, но также Германию и Европу.