Колокол в колодце. Пьяный дождь

— Она же вернулась ко мне… Совесть ей подсказала.

— Но ведь потом опять ушла.

— Как-то вечером, когда стелила постель, она вдруг застыла в оцепенении… Подушка выпала из ее рук… из глаз брызнули слезы… не говоря ни слова, она собрала вещи и ушла. В чем здесь суть? Ну? — И, выждав немного, ответил: — А я знаю!.. — Он до хруста стиснул зубы и продолжал: — Она увидела на подушке отпечаток головы того, другого… — Он засмеялся напряженно-резким, почти оглушительным смехом. — Ты помнишь ту дискуссию в студии? Когда мы шерстили Палотаи за теорию о герое с «раздвоенной личностью»? В конечном счете ему пришлось выступить самокритично. — Эти слова он произнес так, словно гордился своей победой в этой дискуссии. Он снова налил себе; мне тоже.

— Не многовато ли?

— Надо же наверстывать упущенное за целых три года! А ты можешь и не пить, тебе нечего наверстывать.

Он залпом выпил. И я за компанию.

— Почему ты молчишь? — спросил он, глядя на меня затуманенными глазами. — Почему ничего не расскажешь? Как дела на студии? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Ольга тоже признала свою ошибку, что в свое время поверила в мою вину… Бессердечная женщина?

— Да, бессердечная.

Он стремительно ткнул в меня своим необыкновенно длинным указательным пальцем:

— А ты? Ты не бессердечный? — Его неожиданно качнуло назад. — Или ты не поверил?

У меня учащенно забилось сердце. Меня охватило такое волнение, какое бывает у начинающего актера, стоящего впервые у рампы. Значит, этого разговора не миновать. Вот оно, то мгновение, которого я так опасался и вместе с тем ждал все эти три года. Я должен отчитаться перед собственной совестью, оценить свои помыслы и поступки. Ведь в нашей встрече это было самое важное. До сих пор мне удавалось уклониться, уйти от беспощадно прямо поставленного вопроса. Это не представляло трудности, ибо все способствовало этому, помогало уйти от ответа. Оттянуть. В годы массовых арестов идешь, бывало, на прием, собрание или совещание и прежде всего смотришь, кого уже нет. Но этот тревожный беглый взгляд все прятали за любезными улыбками. Спрашивать было не принято. Не принято? Чудовищное слово. Но самым чудовищным было то, что никто даже не пытался и заикнуться… Что это? Только ли трусость? Думаю, нет… И вот теперь мне предстоит разобраться, что же это было. Так было удобно. Весьма удобно. Если уж нельзя спрашивать у других, то к чему спрашивать у самого себя? Повсюду в стране народ одерживал успех за успехом, имелись немалые достижения. Строился социализм… «Видимо, все это требует жертв, издержки неизбежны…» Гремели бурные аплодисменты, и они заглушали голос совести. Только ли в этом дело? Но теперь-то мы докопаемся до корней. Обязаны докопаться.