Колокол в колодце. Пьяный дождь

— Выпрыгнул!.. На ходу соскочил! — истерически завопила одна из женщин. Ее вопль напоминал вой собаки, почуявшей беду.

Послышался треск выстрелов из автомата. Поезд, резко затормозив, с отчаянным визгом и скрежетом остановился. Вещи попадали с багажных полок, люди повалились друг на друга. В купе поднялась паника: пассажиры хотели выскочить, но «торговец скотом» своей тучной, массивной фигурой загородил выход из купе и заорал благим матом:

— Никого не выпущу!

Люди мало-помалу успокоились, водворили вещи на полки и сидели молча. Только молодая женщина с ребенком плакала, тихонько, жалобно, и баюкала своего младенца. Словно пела ему колыбельную песню. Возле вагонов по насыпи с криками бегали какие-то люди, похрустывала под ногами галька. Жандарм неистово ругал проводника и машиниста.

Я смотрел в окно. Под осенним дождем мокли жнивье, кучи кукурузных стеблей; пахал крестьянин, медленно плетясь за пароконным плугом. Чуть подальше уже зазеленел большой клин ржи; сейчас на него налетела стая ворон, словно эскадрилья пикирующих бомбардировщиков на какой-нибудь важный военный объект.

Вернулся жандарм, продолжая ругаться.

— Дурень… болван… — повторял он через каждое слово.

— Что там с ним? — спросил «торговец скотом» таким тоном, будто он тоже стоит на страже порядка и имеет прямое отношение к делу.

— Свернул себе шею, — ответил нилашист.

— Ему этого и так наверняка не миновать бы.

— Предъявите документы! — зыкнул на него жандарм. — Вы освобождены от военной службы? Этакий здоровяк? — И с явным недоверием стал проверять документы.

— У меня грыжа, — оправдывался «торговец скотом», щупая свой огромный, свисающий до колен живот.

— Вы, грешным делом, не еврей? — спросил нилашист, тщедушный парень, видимо страдающий болезнью желудка. — Порядочный мадьяр не станет отращивать такое брюхо.

— Поймите… видите ли… грыжа… — запинаясь, доказывал «торговец скотом»; он весь покрылся холодным потом. — Вот моя церковная метрическая выписка. — Он судорожно схватился за карман.

— Она может быть и фальшивой! А ну, пройдемте-ка в туалет, там покажете свое свидетельство в принадлежности к христианско-дворянскому сословию! — Он подмигнул жандарму и цинично заржал.

Они вышли, даже не проверив у меня документы. Я не знал, радоваться мне или огорчаться; хотелось поскорее пройти своего рода «боевое крещение», испытать спасительную силу чудодейственной бумажки.

Тем временем поезд снова тронулся. Молодая женщина все еще продолжала плакать, но никто не утешал ее.

— Мой муж тоже солдат, — всхлипывая, наконец поделилась она своим горем, хотя ее никто и не спрашивал. — Три месяца о нем ни слуху ни духу.

— Не горюйте, теперь уже скоро вернется домой, — успокоил я ее. Собственно говоря, я тоже не собирался утешать ее; меня раздражал скулящий, ни на минуту не прекращающийся плач. И тут же раскаялся в своих словах; уголком глаза я поглядел, кто как реагирует на ее невольное признание. Но ее будто никто не слышал. Все уставились в окна. Может быть, таким способом хотели дать понять, что, мол, они тут ни при чем?