Колокол в колодце. Пьяный дождь

Дюси, словно ему угрожало наводнение, с ужасом смотрел на это. Весь побледнев, он вдруг закричал:

— Мама! Матушка!

Приковыляла мать и вытерла лужу большой половой тряпкой.

— Как неожиданно разразилась гроза. Другой такой и не припомню. Хорошо еще, что мы окна успели закрыть. Никогда нельзя оставлять их во время грозы открытыми! — Заметив наполовину опорожненную бутылку на столе, она жалобно проговорила: — Зачем ты пьешь, сынок? Ты ведь знаешь, как это вредно для твоего сердца. — На меня же она посмотрела с укоризной, словно это я, коварный змей-искуситель, совращаю ее сына.

Дюси обнял ее:

— Не такие уж мы немощные, матушка! Вы ведь это хорошо знаете! К тому же в этом зелье полно витаминов. Я где-то читал. — Но бутылку и рюмки он все же отставил и, обняв мать за плечи, проводил ее до двери. Когда он повернулся ко мне лицом, я увидел бесконечно усталого человека. А голос его звучал, как у совершенно трезвого, словно у него и маковой росинки во рту не было. — На сегодня хватит разговоров. — Он взял с этажерки газету и подал ее мне. — Пережди грозу. — Сам же взял книгу, сел и начал читать, словно меня не было в комнате.

Я держал в руках газету, смотрел на строчки, возможно, даже пробегал их глазами, ибо незаметно для самого себя дошел до середины передовицы. Статья посвящалась обмолоту и заготовке зерна, но я ничего не понял из нее. Я был слишком взвинчен. Мне распирала грудь все нарастающая ярость, негодование обманувшегося человека. «Нет, теперь-то я уж не уйду!» Я украдкой из-за газеты поглядывал на Дюси, видел его голову, склоненную над книгой. Бородка у него то и дело вздрагивала, словно от сдерживаемых рыданий.

Только я решил было заговорить с ним, как он поднял голову.

— Как там Геза? — спросил он безразличным тоном.

— Работает. Пишет.

— Он недавно звонил мне. Но я не стал говорить с ним. Не хотелось.

— Между прочим, он не верил в твою виновность ни на минуту.

Мне показалось, что это удивило его. Потом он скорчил кислую мину:

— А во что он вообще верил? Никогда он ни во что не верил! — И он снова погрузился в чтение.

Я встал и взял из его рук книгу.

— Почему ты не хочешь разговаривать?

— Пока говорил один я. Ты ничего путного не сказал.

— Ты же рта не давал мне открыть!

— Валяй, говори! — Он откинулся на спинку кресла. — Я слушаю… — Я не знал, с чего начать. — Ну? Кто, с кем? Когда? Где? Дошло ли до жены? Большой ли закатила скандал? У тебя у самого есть кто-нибудь? Хороша собой? Ничего бабенка? О чем же еще со мной говорить, как не о таких вещах!

— Ничего подобного. Да и нет у меня никого. — Я стиснул его руку с такой силой, что он даже вскрикнул от боли. — Можно и мне задать тебе вопрос?

— Нет! Лучше не задавай! — испуганно запротестовал он.

Но я уже не обращал внимания на его возражения.

— Как могло случиться, что ты сам поверил? — Я видел спасение для себя в том, чтобы вслух повторить его признание. Спасение. Зацепка. Передышка. В то же время мои слова бередили какие-то раны, скрытые в глубине его души. Первое — хорошо, второе — плохо. Раны были болезненные, вызывавшие горечь. Но просто так я уже не мог уйти. К тому же на улице все еще лил дождь как из ведра. Возможно, даже шел град. Он резко и звонко все учащеннее барабанил по окнам, напоминая захватывающую дух барабанную дробь в цирке перед исполнением крайне рискованного номера. — Как ты мог поверить? — настойчиво допытывался я.