Электронная книга - «Ультралюбoff (СИ)». Краткое содержание книги:
Гороховец Антон Владимирович уже собирался домой, смена закончилась. Это оказался подозрительно молодой мужчина с орлиным носом. Он нас выслушал и весело доложил, что с пациентом всё нормально — «жить будет». Что молодцы сокамерники, которые не только вразумили полицейских, но и накапали в пациента корвалол.
— Ещё бы немного, и были бы необратимые последствия. А так ставим ему мелкоочаговый инфаркт, сейчас ему покой нужен, лекарства попринимать, диету соблюдать. Он курит?
— Нет. Мы всё сделаем. А в какой палате Люба?
— Люба?
— Да, его зовут Любослав Шереш.
— Да? Он представился сегодня с утра как Вячеслав Мордкович… Может, мы о разных людях говорим?
Я показываю фотку, доктор кивает и удивлённо хмыкает. Я тороплю, мне уже нужно увидеть его. Но всё делается медленно-медленно. А когда, наконец, мы вошли в общую палату о шести койках, то на всех спальных местах возлежали больные-увечные, а на одной никого не было. И эта одна и оказалась Любкиной.
Разговорчивый желтокожий мужичонка в полосатой пижаме заявил, что «Славик» ещё час назад, до обеда куда-то пошёл. Да так и не возвращался. Ещё один пациент кавказской национальности сказал, что «сердечник» уходил звонить кому-то по стационарному телефону в коридоре, около сестринского поста. Мы туда. Молодая медсестричка лопотала, стреляя глазами в кардиолога, что пациент действительно простоял рядом несколько минут, но телефон был занят, очередь, он так и не дождался, не позвонил. И дальше ад вернулся! Любы нигде не было. Мы втроём (Гороховец, Тюкавкин и я) обыскали всё здание, даже прошлись по третьему этажу, где гинекология. Спустились в подвал, там камера хранения вещей пациентов. Среди чужой одежды я узнал Любкину дублёнку, запачканную и мокрую, его ботинки. По поводу костюма, в котором он был, мне ничего определённого не сказали, утверждали, что никаких костюмов «не поступало». Чёрт! Куда же он делся?
Бабулька, дежурившая на выходе, сказала, что машин приезжало много разных, пациенты тоже входили-выходили. Следить за ними она не обязана. Короче, Любка как в Лету канул. Где его искать? Куда он мог без верхней одежды зимой уйти? Я даже ездил к Светке, конечно, там он не появлялся. Светка посоветовала съездить в автосервис на Южной. Петрович тоже развёл руками, дескать, Любку не видел давненько, разрешил пробежаться по всем помещениям, вдруг он здесь. Его нигде не было.
Опять к Светке. Она согласилась вместе со мной поехать к Любкиной матери — Анне Григорьевне. По дороге я рассказал Светке о своих поисках. На фамилии Мордкович она оживилась:
— Как-как? Мордкович? Это ж моя девичья фамилия! Значит, это точно Любка был. Назвал первое, что пришло в голову. И это была я!
Спасибо Светке уже за то, что она провела операцию «как спросить у мамы». Она сделала вид, что заехала за какой-то ерундовиной и между делом сказала, что, к сожалению, они с Любой разводятся (хотя уже). Тут же нечаянно поинтересовалась, когда в последний раз звонил Люба? Давно не звонил… Было очевидно, Любы здесь нет и не было, и мать ничего не знает. Куда идти? Где искать эту больную заразу? Завтра поеду в вуз, к его обожаемому Гидону… как его там…
***
Ничего. Нигде. Никак. Не получается. Потерял его. Все замечают, никто не спрашивает, знает только Ярцев и Светка. Вечерами пьём с Рысей. Жрать нечего и неохота. Понимаю, что стал выглядеть плохо, неэфирно. Гримируют перед съёмкой.
Как на работу езжу в вуз к профессору Прейману, за город к Анне Григорьевне. Побывал у армейского друга Любки, говорил с Васьком, который был ближе всего к нему в автомастерской. Вась Вась сделал невероятное — разослал участковым ориентировку на Любку… Но ничего. Нигде. Ноль. Пустота. Уже несколько недель. Больше месяца.
Иногда бесцельно езжу на верной бэхе по городу, высматривая прохожих. Пару раз выскакивал из машины, считая, что увидел Любу. Но ничего. Не он. Вакуум. Безлюбье.
Сплю один. Рыся дрыхнет в Любкиной дублёнке, которая гнездом свёрнутая лежит на диване. Понимаю, что нужно жить. Нужно быть прежним, лёгким, везучим, удачливым. Нужно пойти развеяться, кутнуть, просто включить телевизор, чтобы кто-то говорил в комнате. Но не могу. Не хочу. Всё похрен. Затягивает меня депрессия, как паук в вязкую паутину.
Однажды в кабинет вызывает Ярцев. Подумал, что будут снимать с эфира. А там увидел Светку. Шеф велел сесть и строго сказал:
— Ты, господин Гольдовский, своим видом нашему каналу имидж портишь. Знай, я к тебе всегда относился как к сыну, у самого-то нет! Поэтому не позволю тебе опуститься. Проблему твою знаю. Знаю, что ты много чего сделал, чтобы найти этого своего лю… ну ты понял. Возникла тут идея.
Ярцев кивнул Свете, дескать, давай, говори. Та начала со мной говорить, как с больным:
— Я уверена, что Люба в городе. А ты?
Я кивнул. Я чувствовал это. Я был в этом уверен, и от того было ещё больнее.
— Он просто не знает, что ты его ищешь. Попробуй ему написать послание! Признайся, скажи, что любишь…
— Как? Орать посреди площади Революции? — отупело спрашиваю я.
— Ну зачем? Есть способ. Во-первых, ты же на телевидении работаешь…
— Вряд ли он смотрит наш канал. Ты же знаешь…
— Но на улицах-то он бывает? Поэтому надо написать так, чтобы нельзя было пройти мимо! Обратись к нему с билбордов.
Я открыл рот.
— У нас замощено пять билбордов по городу, — стал деловито излагать Ярцев. — Светлана предложила к восьмому марта поместить туда поздравление женщинам, но… Снимем тебя, ты симпатичный мужчина. Наши ещё и подретушируют… И подпишем…
— Обращение к Любе! — нетерпеливо перебивает Светка. — Никто ведь не поймёт, что это к мужчине обращаются! А он поймёт! Увидит и объявится! Ну? Здорово я придумала?
— Она, — подтвердил Ярцев. — Делаем? Согласись, это шанс! И надо срочно! Сроки поджимают, через три дня весна!
Пауза. Я перевариваю. Почему мне самому не пришла эта идея в голову?
— Ну? — хоровой вопрос заставил меня встрепенуться.
— Да, я согласен! Спасибо вам. Свет, спасибо тебе…
Съёмки были быстрыми, в этот же день самый именитый оператор — Руслан Котов — начикал меня на белом фоне, без рубашки. Инесса Сергеевна, гримёр от бога, расстаралась, и я был похож на голливудского красавца. За день Котов сваял картинку, на ней крупно букет цветов в праздничной обёртке, букет перевязан красной лентой, которая загибается в цифру восемь. И наряду с сиреневыми цветами из букета возвышаюсь я, как бонус-подарок. Тело гладкое, бронзовое, зубы в улыбке белые, глаза зеленее, чем листья… Снизу прописными буквами: «Я люблю тебя, Люба!» Сверху логотип компании «Весна-ТВ». Когда я увидел готовый продукт, то почувствовал, что надежда возвращается ко мне. Что есть ещё шанс — и у меня, и у Любки!
Ещё через три дня, уже в первых числах марта, на пяти билбордах города красовалась моя физиономия. Я ожил. Я теперь жду.
— Я люблю тебя, Люба! — кричал в пять ртов город. Лишь бы он услышал, лишь бы он увидел!
========== 11. СПЛД не лечится ==========
… Какая мука слышать, видеть его… Но ещё мучительнее пробуждаться и понимать, что его лицо всего лишь глюк! Это мучит, бередит открытую рану, травит болезную душу, жалит сердце. Хоть бы пришло забытьё — желанное, долгожданное. Там не будет его, моего Дара, моего незаслуженного Дара. Боже, пошли ему силы простить меня и начать жить без этого якоря ядовитых воспоминаний. Нельзя жить, возвращаясь в тот кошмар. Это безумие. Неужели оно уже овладело Даром? Почему он не сказал мне, что узнал? Чего он добивался? Мести? Он хотел подобраться ближе и ударить больнее? Как он смог заставить себя прикасаться ко мне, зная, что именно я тот самый «орангутанг»?..
Это моё проклятье — падать обессилено в эту пропасть с именем Дар. Ведь ни один парень меня не смог больше заинтересовать так, как он, ни с кем у меня больше после того случая не было секса. Нет, парни не перестали привлекать моё внимание, но никто из них — да и женщин это тоже касается — не смог выпустить на волю моего зверя. Увидел Светкиного коллегу, и обнесло. Все замки открылись сами, все защиты пали. А уж когда разбежались со Светкой, абсолютное чудо: Дар сам затащил меня к себе. И мой зверь уже не смог прятаться — вырвался. Правда, зверь в этот раз уже стал ручным и подчинялся новому хозяину, Дару, ластился к нему, нежничал… Неужели всё со стороны Дара было фальшью? Это невозможно! Так врать нельзя, особенно в минуты страсти. В этот момент все беззащитны и открыты, а я не заметил в нём никакого подвоха. Хотя… Мне было так хорошо, что я рога и копыта не заметил бы… Теперь подобного уже не будет ни-ког-да! От осознания этого сердце опять пропустило удар, я выгнулся, схватился за грудину и начал задыхаться, сипеть. Видимо, мои соклеточники перепугались не на шутку, ибо начали орать ментам и загремели решёткой: