Электронная книга - «Ультралюбoff (СИ)». Краткое содержание книги:
— Дар, я где-то серёжку потеряла! Где-то потеряла… Надо найти. Любка мне подарил. Ты нигде не видел? Сходи в ту комнату, а? Посмотри рядом с этим… вдруг там? Как без пары-то?
Вижу, плохо дело. Похоже на истерику. Утешающе обещаю сходить в секционную, волоку её к бэхе, бесцеремонно запихиваю куклу Свету внутрь, блокирую двери, а сам назад. А подать сюда Ляпкина-Тяпкина! Где там служитель доблестной полиции? Дописывает протокол опознания (вернее, неопознания). Вытрясу сейчас всё из капитана Тюкавкина.
Сильно трясти как бы и не пришлось, уставший полицейский охотно сам делился проблемами:
— Блин! Я-то думал, что трупешник нашёл себе имя и опекунов. Сейчас рыть надо. Других-то документов нет при нём.
— А где и как нашли этого ковбоя?
— Один водитель сообщил, что на Первомайской в промзоне машина в кювете, всмятку весь передок. Как всё произошло, он не видел, но остановился, подлез к боковому окошку и увидел погибшего, ну и нам позвонил.
— Когда это произошло?
— Уже больше трёх часов назад. Мы ж быстро вам позвонили — в документах адрес есть, связались с дежуркой, там телефончик пробили. А вы вон… не опознали. Точно не он?
— Точно. Может только ростом и возрастом приблизительно похож. А так всё другое, не сомневайтесь. Мы лгать не станем. А где же хозяин машины? Где наш Любослав Шереш?
— Ну, — Тюкавкин театрально развёл руками. — Может, в каком другом морге…
— Что? — у меня надорвался какой-то капилляр в сердце.
— Ну, так просто никто машину не оставит! Ключи зажигания на месте.
— Так звони в дежурку!
— Чё это? Не нужно изображать из себя начальника УВД, ты даже на сына его не тянешь!
— На сына не тяну, но на пасынка запросто. — Я хватаю телефон, почти благодарный Тюкавкину за подсказку, набираю номер Вась Вася, моего отчима. После долгих гудков (опять спать завалился в такую рань!) раздаётся недовольный хриплый отзыв, и я сразу в лоб: — Вась Вась, это я, нужна помощь!
— Чё, опять твои журналюги в какое-нить говно вляпались?
— Нет, у меня друг пропал, а капитан Тюкавкин, — я делаю выразительную паузу и наблюдаю, как у пучеглазого мента зенки становятся ещё более выпуклыми, — помочь отказывается…
— Не наезжай на моих людей. Смотря что ты от него хочешь!
— Мне нужно проверить, не поступало ли заявлений об угоне автомобиля…
— И всё? — недоверчиво спрашивает Вась Вась.
— Пока да…
— Дай трубочку капитану.
Вижу, мой полицейский собеседник побледнел и вытянулся. Блеет в телефон:
— Да… да… Слушаюсь… Есть, помочь… Постараюсь… Обязательно… Не трудно…
В общем, родственные связи сделали своё дело. Во-первых, уже через пять минут я знал, что никаких заявлений об угоне опеля корсы девяносто девятого года выпуска не было. Во-вторых, через десять минут я записал адрес, куда эвакуировали раздолбанную Любкину машину. В-третьих, ещё через пару минут Тюкавкин обзванивал нужные околомедицинские учреждения выясняя, не поступал ли к ним человек, которого зовут Любослав Шереш (и дальше шло описание внешности). Не поступал. В-четвёртых, Тюкавкин почти сам, почти радостно вызвался препроводить меня на место аварии. Я щёлкнул пальцами (верный признак деятельной горячки), и мы попёрлись к моей машине, где, бессильно припав щекой к боковому окошку, сидела осоловелая Светлана.
К месту мы добрались к полдвенадцатого. Следы аварии — сломанные кусты, погнутая арматура, отпечатки протектора тяжёлого эвакуатора, куча следов, как будто здесь митинговали. Я разглядел даже красный мазок от крови, видимо, здесь тело вытаскивали из машины. Место это в самом хвосте прямой и скучной улицы с глухими, разнокалиберными серыми коробками предприятий, каких-то мастерских, складов. Эта нежилая улица со светлым названием тянулась к западу от города уродливым мысом. Как здесь оказалась Любкина машина? Тюкавкин сказал, что ехала на бешеной скорости, со стороны города, очевидно, что водила был пьян, хотя экспертиза не готова, но запах алкоголя непоборим. Мы медленно поехали по Первомайской туда, откуда некоторое время назад неслась Любкина машина с каким-то торчком за рулём.
Никаких знаков, никаких следов и улик. Тюкавкин, по-моему, засыпал. А я напряжённо вглядывался по сторонам… Ничего… Длинная неприглядная улица, освещённая тусклыми фонарями, одиноко тянулась уже пару километров. Вдруг Светка вцепилась коготками в плечо и ошалело выпалила:
— Здесь!
— Что здесь?
— Здесь мы разговаривали!
Я сразу понял, о чём она. Вернее, о ком. Резко торможу. Тюкавкин сзади тыкается лбом в моё кресло, матерится. Светка показывает пальцем:
— Вон там стояли…
Я решаю выйти, осмотреть место Светкиного преступления. Беру с собой фонарь Fenix — Любка велел купить, чтоб был в машине… Вот и пригодится. На улице морозно, небо так и не разродилось больше снегом, видимо, всё, что было, выгрузило на город под вечер. Жёлтый круг от фонаря тревожно скачет по неровным извилинам обочин, падает на бетонные стены унылых построек, здесь череда складских помещений. Встаю там, где, как показала Светка, находилась машина Любы. Здесь они разговаривали, сидели в опеле, эта буйная наверняка орала, поливала грязью нас обоих, показывала фотки (я так и не выяснил, что там было, неужели так всё плохо?), потом отдала ему страницу из дневника… Любке стало хреново, он схватился за сердце… А эта блядь оставила его тут, велела уматывать из города. Сама вылезла из машины и пересела на какую-то другую… на свою или такси вызывала? Неважно. А Люба умирал… Наверное, он снялся с ручника и поехал прямо… Иду, шугая фонариком морозных духов. И духи явно решили мне помочь, чтобы поскорее покинул эту нежилую улицу: вдруг порывом ветра к ноге прибило мятый листок, и я не пнул, поднял, расправил… И даже без фонарного света вижу — он, мой дневник… Почему я его не уничтожил? Что за детство? Ведь знал, что подобные откровения на бумаге приносят только стыдные воспоминания, неловкость за себя тогдашнего, да ещё и опасность, что собственная искренность повернётся против тебя самого. «…начале. И он мне не понравился. Здоровый, руки большие, лицо какое-то никакое, только сочно выделяются на бесцветном лице глаза карие…» Пробегаю глазами по тексту, я совсем не помню, что писал тогда… «Обезьяна», «орангутанг», «жлоб», «вампир», «зверь», «ужасно», «растоптал», «убью»… Светка знала, какой листочек подсунуть. Это как удар по почкам, под дых, в пах…
— Люба! — заорал я в ночное небо. — Ты не дочитал! Ты не так всё понял! Возвращайся! Мы выкарабкаемся…
Небо молчит. Ветер замер. Тюкавкин, вышедший из машины покурить, тоже окаменел. Луч от фонаря падает на обочину, там сплошные рытвины, как будто кто-то весело резвился в только что выпавшем снегу. Хм… Кто? Тут же валяются две банки из-под пива. Очевидно, Любкина машина съехала с дороги, грустно бухнувшись в сугроб. Снег как подушка безопасности. Любка не должен был пострадать. А что потом? Появились какие-то пивные персонажи? Они вытащили Любку и куда-то отвели? Увезли в больницу? Хм… потом вернулись и стали кататься на опеле? Какой-то бред! Вижу здание проходной, в оконце свет. Тащусь туда. Стучу, выглядывает бородатый дед, прижимается с той стороны стекла, настраивает «окуляры» из ладоней и кричит:
— Чаво?
— Открывай! Полиция! — борзею я, а капитан Тюкавкин уже устало, но идёт оправдывать мои слова. Дедок исчез из окошка, стучит замками.
— Капитан Тюкавкин, — вытягивает близко к глазам сторожа удостоверение наш полицейский. Дедок крякнул. — Ничего особенного не видели сегодня, вечером?
— Тык, я ентово… тока заступил как час тому тудысь.
— А кто тут дежурил до вас? — вклиниваюсь я.
— Тык, Грушко!
— Кто?
— Енто фамилья такая — Грушко Карп Иваныч. Он до дома уехал. Сказал, тудыть его в качель, что весело было тута. Наркоманцы да пьянчужки телепались.
— Много их было?
— Тык, он вроде того не считал их.