Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

«Пришел я в себя», — продолжал он. — «Дым и пар кругом, как всё равно в том месте, где черт грешникам партчистку устраивает. Лежу я на деревянном помосте, а рядом стоит бородатый нечистый и машет пучком прутьев. И не так себе машет, а сечет меня изо всех сил, от боли я и пришел в себя. Хотел было соскочить с помоста, да куда там! Схватила меня та бородатая чертяка поперек туловища и опять на полку, да еще сильнее прутьями по мне. — Стой — кричу я ему — зачем дерешься! А из-за двери старухин голос, приказывающий: — Парь его, покрепче, старый, он еще не в себе. Тут нечистый еще в больший раж впал. Кряхтит и хлещет по мне прутьями, а как я пробую вскочить с места, хватает меня и шмякает на полку. Взвыл я не своим голосом, потому что действительно невтерпеж стало, приостановился мой мучитель и спрашивает: — Отошел ли? — Отошел! — кричу я. — Не дерись больше! Повернулся тут нечистый к лучине, что у стены чадила, и увидел я, что это тот самый дед, что убить его предлагался. — Я, сынок, не дерусь, — говорит он, — я тебя в баньке парю, а то ты зашелся. А что больно, так это потому, как война, доброго веника нет, одни прутья остались. Слышу из-за двери голоса моих товарищей, спрашивают, как я себя чувствую. — Хорошо! — отвечаю я им, а сам поскорее с полки встаю, а то, неровен час, старик решит, что я еще не совсем отошел».

«Натянули мы хозяйские тулупы и гуртом отправились в дом, а старуха уже у стола хлопочет — самовар на нем, хлеб, сало. Хотел было я снять тулуп, да во время вспомнил, что под ним у меня парадный мундир Адама. Тут старик новую муку для нас придумал. — Им — говорит он — есть нельзя, голодали они, и если теперь много пищи примут, заворот кишек у них произойдет. Я за сало, а он отнимать, я к хлебу тянусь, а он дал маленький кусочек и больше не дает, я картошку стараюсь захватить, а чертяка бородой крутит и полкартошины мне отваливает, а больше — ни-ни! — Дедушка, — кричу я, — дай поесть, не будет заворота кишек, честное слово не будет! Но старик упрямый, сам плачет, а не дает, и на старуху люто с кулаками полез, когда та сказала, что, может быть, Бог пронесет и не допустит до заворота. Волевой старик, слова не скажешь, ему бы главкомом быть. Чуть-чуть дал он нам поесть и спать уложил. А через час будит и опять дает малость поесть, а через час опять. При таком подходе разве получишь заворот в кишках?»