Боги молчат. Записки советского военного корреспондента

В комнату осторожно, тихо вошла хозяйка домика Ксения Павловна. Низкорослая, расплывшаяся женщина, казалось, что вся она составлена из мягкого. Она поставила у двери подойник с молоком — только что подоила корову — подошла к Марии, приподняла ее со стула. Вместе они придвинулись к кровати больного, и хозяйка зашептала молитву, кося глазами в тот угол, где висела икона. Потом они молча глядели на него, а он своими худыми бессильными пальцами всё старался порвать и не мог порвать одеяло, раскрывал рот в беззвучном крике, смотрел на них широкими, безумными глазами и не видел их, но, может быть, видел что-то свое, им непонятное, но, должно быть, страшное, потому что страшное было в его глазах, и хозяйка, наклонившись и заглянув в них, закрестилась и опять стала шептать молитву.

Мария заплакала, вслед заплакала Ксения Павловна, и слезинкам было удобно катиться по ее рыхлым щекам, по канальчикам морщинок, скопляться в ложбинках, образовавшихся у основания носа. Ими обеими, Марией и хозяйкой, владело чувство беспомощности, охватившее их еще в ту минуту, когда они увидели Марка таким, каким он стал. Это когда Котов повернул сани к домику Ксении Павловны и требовательно постучал в закрытые ставни. Ксения Павловна отперла калитку, выслушала незнакомых ей тогда людей, и впустила их с санями во двор. Коровин и Котов внесли Марка в дом. Потом они уехали, взяли с собой лысого, чтоб похоронить. Хозяйка нагрела воды. Вдвоем они раздели Марка. Когда сняли с него сопревшее белье, ударил запах потного, грязного, горячего тела. Мария закрыла ладонями глаза — видеть Марка было непереносимо страшно. Хозяйка крестилась. Перед ними лежал скелет. Ребра выпирали наружу и были прикрыты темной кожей не толще и на вид не крепче папиросной бумаги. Колени распухли, были похожи на две лилово-красные болотные кочки. Ноги, руки, шея — тонкие, страшные. Руки в кровавых перчатках — на них запеклась кровь.

Обмыли его, как обмывают покойника, потом перенесли на кровать. В нем совсем не было веса — несли без труда. И с тех пор — беспрерывный бред, потухшее сознание. Дни и ночи, дни и ночи. Каждую ночь Ксения Павловна уходит огородами в известное ей место и скоро возвращается с низкорослым большеголовым человеком. Даже в сильные холода он приходит с открытой головой — копна седых волос греет. Человек снимает пальто, греет у печки руки и потом осматривает больного. Засучив рукава рубахи, он начинает массировать больному область сердца, делает это до полного изнеможения сил. Потом он вынимает из кармана коробочку, из нее шприц. Втыкает иглу в ясно обозначившуюся вену на руке Марка. Каждый раз, провожая его, Мария спрашивает, умрет ли Марк, и каждый раз он отвечает, что все умирают, и этот умрет в то время, какое ему назначено. Однажды сказал больше: