Остров, зовущий к себе
- Автор: Мошковский Анатолий Иванович
- Год: 1974
- Язык: русский
- Год: Молодая гвардия
- Жанр: Другая проза
Электронная книга - «Остров, зовущий к себе». Краткое содержание книги:
Анатолий Иванович Мошковский родился в 1925 году в городе Могилеве в семье учителя. В 1948 году он закончил Литературный институт имени А. М. Горького. Печататься начал с 1945 года. Первая книга стихов «Самое дорогое» вышла в 1952 году в издательстве «Молодая гвардия». Затем последовали книги, включающие рассказы и повести: «Полет не отменяется!», «Твоя Антарктида», «Скала и люди», «Три .белоснежных оленя», «Река моя Ангара», «Отцы уходят в океан», «Не опоздай к приливу», «Трава и солнце», «Вызов на дуэль», «Лавина», «Парламентер», «Дельфиний мыс», «Семь дней чудес», «Черные кипарисы». В 1973 году была опубликована повесть «Взрыв у моря».
Главная тема писателя — возмужание человека, поиски себя и своего места в жизни, рождение чувства долга и ответственности за свои поступки, доброта, настоящие и мнимые ценности жизни.
Художественной правдой, этой точностью памяти в сплаве с фантазией, пронизаны повесть и рассказы новой книги. Анатолий Мошковский умеет точно передать ощущение времени, умеет выбрать из надежной кладовой детства самое главное, чтобы читатель вместе с ним почувствовал запах и ритм эпохи, в которой живет герой.
Предвоенное детство из цикла «Штрихи далекого детства» встает со всеми забытыми уже ныне деталями. Это и кусочки «сен-сен», и синяя с воротником футболка, и треугольники с печатью...
Где бы ни происходило действие в рассказах Анатолия Мошковского — в заполярной тундре или на берегу Черного моря, на родине писателя в Белоруссии или на бурной, еще не укрощенной, Ангаре, — везде его герои прежде всего борются за справедливое, лучшее, доброе.
Человеческое общение взрослых в большей мере, чем в детстве, осложнено опытом, который диктует: надо семь, а то и сто раз отмерить, прежде чем один раз отрезать. Детство и юность нетерпеливы и бескомпромиссны. Здесь отношения свободны от поздних наслоений, чисты, не замутнены, и любая неправда, любая несправедливость немедленно, без оглядки и опаски, встречаются в штыки.
Но у подростка еще нет жизненного опыта. Он не знает себя, не умеет порой отличить добро от зла, а еще чаще не умеет достойно поступить, найти «свою точку».
В рассказе «Жил дедушка» четырнадцатилетний паренек слишком поздно начинает понимать своего деда, сожалеть, что при жизни его не сумел быть добрым, щедрым. В рассказе «Южный Крест» Федька пока на поводу у своей старшей сестры, скучной и приземленной Нюськи, но в подростке живет сопротивление ее корыстолюбию и большая мечта, и в них его будущее.
Борьба справедливости и корысти, доверия и скептицизма, истины и лжи, поэзии и прозы и образует основу большинства произведений Анатолия Мошковcкого. Будь это «Река моя Ангара», «Не опоздай к приливу», «Дельфиний мыс», «Вызов на дуэль» или новая книга.
Есть у польского поэта Юлиана Тувима строчки:
...Стук, стук, стук топоров несется над погостом. Все выше лезут в небо венцы. Внизу, в тени встающего сруба, крутит босоногий мальчишка ручку точила; плотник в холщовой рубахе и лаптях держит топор: поет сталь, искры, как огненные комары, струей летят из-под лезвия; пробует мужик большим пальцем острие: «Еще верти! Еще! Чтоб волос брал!»; и потом уже лезет по доске на леса. Летит сверху щепа, летят сверху голоса и смех.
В полдень приходят молодки с узелками и кошелками; плотные молодки, грудастые, в белых расшитых платочках, глаза из-под светлых ресниц посверкивают. «Эй, мужики, шабашить! Щи и каша стынут!..» — «Погодите, бабоньки, — летит сверху. — Вот довяжем венец — тогда!» И снова стук, сочный, гулкий, радостный. Летят вниз кривая пахучая щепа и капельки пота. Не могут мужики спуститься на землю; подгоняют бревна, кончают угол. Золотится под рукой растопленная смола, звенит сталь. И Мастер не гонит их, сам сжимает стянутыми от мозолей ладонями топорище и вскидывает топор — забыл про голод, забыл про усталь; мягко, точно, звучно входит в древесину отточенное лезвие, отваливая лишнее, оставляя нужное... День бы работал, ночь бы работал... Э-эх!
Бегут облака, как парусный флот Петров, только что спущенный со стапелей. Крепнет Русь, набирает в новые тугие паруса попутного ветра; бежит надоедливый швед; не к прикладу ружья — к сохе, к рыбачьему веслу и плотничьему топору скоро лягут мужичьи руки. И тогда уж дозволит царь вздохнуть людям от нужды и бесправия... Ярится солнце, шумит с Онеги ветер — сушит на высоте горячие мужицкие лбы, сушит пот на лопатках, выпирающих из-под холстин. Ладно, прочно, плотно ложатся друг к другу теплые, нагретые солнцем бревна, ложатся в громадный сруб медленно взлетающего к небу храма о двадцати двух главах...
ГЛАВА 9
Ушли они втроем, и не было на душе у Валеры никакой радости и облегчения.
Далеко не ходили, побродили вокруг небольшой и довольно жалкой, по мнению Валеры, часовни Успения, которая была неподалеку от дебаркадера, в деревне Васильево. Странное дело: одна старая жилая избенка с белыми рамами, широкое жиденькое дерево около, темная убогая банька вблизи и напротив, через дорогу, двухэтажный сарай с почерневшими от времени и копоти бревнами — и это называлось деревней Васильево! Это было написано на доске, прикрепленной к шесту на дебаркадере.
На часовенке тоже была дощечка с кратким описанием этого редкостного памятника архитектуры... Даже смешно — ничего ведь особенного не было в нем! Валера с Лошадкиным и Женей побродили по сырому бугристому лужку, заодно обследовали большой полузатопленный лихтер, служивший причалом дебаркадеру.
Василий Демьянович оглядел с его палубы простор, задумчиво подвигал морщинами на лбу, обвел рукой Кижи и другие острова и протоки Онеги.
— Так вот он какой, наш Север! Серенький, скромный, тихий, — сказал он. — Был здесь когда-то самый центр, сердцевина русской жизни: возвышались и падали княжества, кипели страсти, гремели сечи, менялись в Новгороде князья, служились молебны, чтоб не явились сюда с гиканьем, свистом и пожарами жестокие монголо-татары, и они не дошли до этих мест. И никогда тут люди не знали крепостного права. А потом... Потом главная дорога русской истории передвинулась южней, к Москве, а здесь остались тишина, нетронутые деревянные церквушки и незамутненная чистота народной памяти... Ведь здесь же, здесь были записаны былины об Илье Муромце и Микуле Селяниновиче, о Владимире Красное Солнышко и стольном граде Киеве... Что б делали мы, если б не жили на этих берегах великий сказитель Рябинин и великая вопленица Федосова!..
Валера, признаться, плохо слушал учителя физики. А Женя кратко сказал:
— Спасибо, Василий Демьянович, за лекцию.
— Может, я не прав? — насторожился Зойкин отец. — Увлекаюсь? Отсебятину несу?
— Нет, что вы, все в общем правильно, — заметил Женя, — все, кроме одной мелочишки, кроме того, что население этого доброго поэтичного Севера невыносимо страдало от поборов, безжалостно сгонялось на железоделательные заводы и считалось «пашенными» солдатами: и землю пахало, и несло военную службу, и костьми ложилось за царя-батюшку на войне; хозяйства разваливались, и крестьяне то и дело слали царям и царицам челобитные, чтоб было все по справедливости. Толку от них было немного, и крестьяне с кольем и дубьем шли на воевод, подымая народ, били всполох колокола Преображенской церкви в Кижах — это всегда был бунтовщицкий остров. А чем все кончилось? В ограде, возле этой великолепной двадцатидвухглавой церкви каратели из пушек расстреляли восставших и, сломив сопротивление, каленым железом выжгли на лбу и щеках у вожаков «воз» — возмутитель — и сослали на вечную каторгу.