Время — деньги (СИ)

Мне пришлось согласиться, всё равно моё имя и латинское «Томас» идентичны. Я вновь глупо улыбнулся, подтверждая теорию Поля о моей ненормальности.

— Тебе есть куда идти в Нанси? — спросил меня Иван Иванович. Я замотал головой. — Пропадёт парень. Фрицы в таких без разговоров стреляют, хотя и очевидно, что он не еврей и не цыган.

— Где твои родители? — Я расстроенно вздохнул и отрицательно покачал головой. — Сирота, значит. Ты стрелять умеешь? — Я кивнул. — Возьмём его с собой! — решил Бернар. Очевидно, что он был здесь главный. Все, кроме мелкого Поля, одобрительно кивнули такому решению. Все, кроме Пауля, вернулись к тем местам, откуда их сорвал мой вскрик. Они были смертельно уставшие, устраивались подремать на полу и на ящиках. А человек в вязаной кофте остался со мной, сел рядом, прислонившись к стене. Посмотрел лукаво и вынул из-за пазухи игральные карты. Чик, чик, взмах — выкинул передо мной четыре туза. Перевернул карты рубашкой вверх и с тихим «Оп!» вытащил червового туза у меня из-под ворота. Пикового туза достал из своего кармана, на бубновом я сидел, а крестового обнаружили в портмоне, которое я так и держал в руках. Он фокусник! То-то у него улыбка такая нарочитая, профессиональная, и боты эти выпендрёжные! Я радостно ему улыбнулся.

— Ну, вот видишь! Улыбаться может даже приговорённый к смерти! Улыбка отпугивает страх и невезение. Ты нас не бойся, мы тебя нацистам не сдадим. Сами от них драпаем. Нашу ячейку разгромили, а мы как раз группу беглых из плена немецкого встречали, чтобы переправить на юг Франции к Петену³, там безопаснее. Ты хоть меня понимаешь? — Я кивнул. — Почти всех перебили гестаповцы. Десять беглых и четверо наших, — Пауль откинул голову и закрыл глаза, мучительно сглотнул. — Так что люди нам сейчас нужны. Так что давай, приобщайся к общему делу! То, что ты говорить не можешь, — ерунда! Бегать, стрелять, свободу любить можешь? — Я кивнул. — Ну вот, наш человек! Меня зовут Пауль, вообще-то я немец. Да только вот не угодила моя семья новому режиму, предоставляя цыганам работу в цирке. А как без них? Отобрали у нас цирк, только я и остался от цирковой династии Краузе, и то случайно… Отец и сестра с чёрными треугольниками⁴ канули в безвестность. Мать… убита. Только я в лапах нацистов не был. Это вон русский Иван из плена бежал, сквозь всю Германию. Он учёный и посчитал, что до Франции будет ближе, чем до русской линии фронта. Да и говорит, что русский канцлер Сталин указ написал о том, чтобы всех военнопленных стрелять, как изменников. Наш Поль тоже много пережил. Не смотри, что он такой резкий и непримиримый. Мы его еле живого из застенков гестапо вытащили. Пытали его, жгли, резали, били. Бернар колдовал над мальчишкой, выходил. Так Поль теперь как зверёныш: пули кончились — он зубами в горла фашистские вгрызается. Никому не верит. Никого не любит. Никого у него нет. А Бернар врач бывший. Он из Меца. Рассказывал, что когда нацисты в город пришли, то его клинику сожгли и всех больных вместе с ней. Он и его персонал спасли только пару стариков. А жена его сгорела. Вот с того сорокового года он и в Сопротивлении. А в шляпе — это Шон. Не дай бог его назвать «британцем»! У-ха-ха! Он — ирландец! Он журналист. Вообще, он самый безыдейный. Он ищет кого-то на оккупированной территории — то ли сестру, то ли брата, то ли невесту, то ли друга. Но так как он нормальный человек, оказался с нами. Он неразговорчивый, хоть и журналист, но смелый мужик и надёжный. Вот со всеми тебя и познакомил.

Как мог обаятельно я улыбнулся Паулю. Он мне нравился всё больше. Такие страшные вещи рассказывает, а держится бодро, сверкает в темноте голубыми глазами. Тёплый он человек, притягивает каким-то добродушием и лёгкостью общения.

— А как узнать о тебе, Томас? — Я пожал плечами. — Ты хоть патриот? Понимаешь, что с нацизмом нужно бороться? — Я свёл сурово брови и сжал в солидарном жесте кулак, типа «No pasaran!»⁵ — Молодец! — Пауль похлопал меня по плечу. — Твои родные воюют? — Я охотно кивнул, осознав, что как раз сейчас мой прадед где-то собирается Днепр форсировать, а другой уже погиб в 1941. — Живы хоть? — Я печально замотал головой. — Значит, сам Бог тебе велел маки⁶ помогать! А теперь нужно отдохнуть, до Нанси пару часов. Кто знает, что нас там ждёт?

Мне спать совершенно не хотелось, и, видя неловкую попытку прикорнуть всё-таки промеж ящиков, а не на них, я выразительно указал Паулю на свои колени. Он, ничуть не смущаясь и не ломаясь, удобно устроился на полу, сложив на меня голову, и почти мгновенно уснул. Через некоторое время из-за ящика высунулась голова Бернара. Очкарик, увидев сцену полного доверия, покачал головой осуждающе, а встретившись со мной взглядом, сказал:

— Да, наш Пауль такой… болтун и артист. Рассказывает вечно Бог весть что! А ты не подведи меня в Нанси… почему-то я поверил тебе…

Я только кивнул. Что ж, сам выбрал такую тактику поведения! Буду играть немого дальше, пока это даже удобно. Беглецы вскоре все утихли. Все заснули. Что же у них там произошло? Гибель товарищей, подлая подстава, нежданная засада. Пока до меня всё равно не доходила вся опасность этого времени. Удивительно же побывать в пекле главной войны человечества! Все эти миллионы жертв и миллионы страдальцев виделись киношными героями. Вот сейчас мы приедем в город Нанси, будем скрываться, расклеивать листовки с воззваниями Шарля де Голля, убивать мерзких палачей гестапо, прятать беглых узников германского фашизма… Круто! В этом времени мне хотя бы идеи и ценности близки и понятны, не то что в XIV веке! Там какие-то далёкие интриги и совершенно чуждые мне обязательства. А тут общечеловеческая трагедия, насмотренная и начитанная мною с самых малых лет. Пробивались, конечно, и здравые мыслишки, что, дескать, «пуля-то — дура», разбираться в том, кто тут настоящий, а кто из будущего, не станет. Но я гнал от себя здравый смысл, развивая фантазии о том, чем могу быть полезен маки.