Мужество любви [Автобиографический роман]

— Видите ли, я поклонник реалистической пейзажной школы Шишкина, Поленова, Левитана. Главное же для меня, конечно, проза! Не так давно написал рассказ «Сахар» — о блокадном периоде. Разрешите, прочту? Так сказать, для размышления, а? Всего четыре странички.

— Охотно послушаю.

Борис Дмитриевич читал медленно, внятно. Иногда делал паузу, поглядывал на меня — какое производит впечатление прочитанное. А мне явственно виделись герои рассказа, каждый их шаг. Лейтенант Морозов, завтракая в комсоставской столовой, припас для жены большой кусок сахара. Она жадно его схватила. Потом взглянула на старуху мать — полуживую, безучастно сидевшую в углу, и когда муж вышел из комнаты, вложила старухе в ладонь бесценный дар. Старуха прижала сахар к груди: целое богатство в ее руках! Однако знала, что зять тоже голодает, а ему воевать, нужны силы… Концовка неожиданная. Возвратясь в свою часть, лейтенант нащупал в сумке противогаза что-то твердое, засунул руку и с удивлением извлек свой кусок сахара, завернутый в лист блокнота.

— Блестящий рассказ! — заметил я. — Лаконично, без лишних деталей, и в то же время показаны суровый блокадный быт, не погасшее в людях высокое чувство сострадания.

— Видите ли, я, как и прочие ленинградцы, в блокаду голодал, мерз, но кровь у меня не замерзала. Не переставала наблюдать жизнь и смерть. Много было хороших людей в те страшные дни, но попадались и отпетые проходимцы, стяжатели. Даже в драматические периоды они, черт их возьми, выползают невесть из каких щелей! Я сравниваю их с пауками: плетут паутину и ловят в нее свою жертву. Им наплевать на все, лишь бы самим уцелеть. Этакий неукротимый эгоцентризм!.. Им-то мой рассказ — самое под нос!.. Попробуйте, пожалуйста, сухарики. По рецепту сушил. Аппетитно хрустят!

— Попробую… Да-а, вкусные!.. Борис Дмитриевич, вы пережили блокаду. А на фронте довелось быть?

— Как же! В первую же неделю войны вместе с другими писателями вступили в народное ополчение. Зачислили в истребительный батальон. Мы учились метко стрелять, маршировали по Марсову полю. А потом — приказ: писателей, киноработников и журналистов использовать по их специальностям. Попал в сорок вторую армию. Назначили… каптенармусом армейского Военторга. («Вот так по специальности!» — подумал я). Кем только в жизни не был: библиотекарем, ночным сторожем, артистом, фельдшером, газетчиком… Ну что ж: надо завхозом, стало быть, надо!.. Отвозил за Ладогу эвакуированных ленинградцев с детишками, оттуда доставлял продукты. Много раз колесил по «Дороге жизни».

— Под обстрелом?

— Еще каким! Но, как видите, уцелел… Вскоре все же отозвали из армии. Принялся выпускать фронтовую радиогазету. Выезжал на «пикапчике» в прифронтовую полосу, в воинские части. Однажды прочитал бойцам свое стихотворение «Полный ход!». Оно так заканчивалось: «Лети, матросская душа, лети, пока летится! Ну до того жизнь хороша, что смерть ее боится!» Братва неистово хлопала, а трое или четверо бойцов — что бы вы думали? — запели: «Лети, матросская душа…»