Мужество любви [Автобиографический роман]

— В конце ноября остров Сарема — заклятое фашистское гнездо — наши войска целиком очистили от захватчиков, — сказал, надевая очки, Михайловский. — Теперь Эстония полностью освобождена!.. Вы знаете, я всеми фибрами души полюбил эту республику еще до войны, полюбил Таллин с его башней «Длинный Герман», с узенькими улицами Виру, Харью, Пикк, с морским вокзалом под стеклянным потолком — красой и гордостью Таллинского торгового порта… Теперь повсюду развалины домов, обгорелые скелеты машин на улицах, в руинах театр «Эстония»… Но сохранилась, к счастью, площадь Победы. Все здания на ней целы. Зеленая аллея, что ведет от площади вверх к кирхе с двумя башнями «Карла-кирик», тоже уцелела, и даже теннисные корты справа под Вышгородом живут!.. Милый Таллин! Надо воспеть в нашей поэзии этот красавец город!

— Белинский писал, что политика для поэта — поэзия, а поэзия — политика, — напомнил я изречение великого критика. — Эти слова прямо относятся к вам, Николай Леопольдович, и к Ольге Берггольц. В ваших стихах — призыв к борьбе!.. С большой радостью издадим сборник стихов Николая Брауна! Давайте быстренько!

— Сейчас же оставлю вам добрую половину!

Браун вынул из планшетки рукописные листы.

— По-деловому! — бросил Михайловский. — Ничего не скажешь!

— И от вас, Николай Георгиевич, будем ждать книгу.

— Обязуюсь!

Прощаясь с Брауном и Михайловским, я пригласил их на первый наш «литературный понедельник». Они, поблагодарив, ушли.

В кабинет с возбужденным видом вошла Зоя.

— Здравствуй, Борис-барбарис!.. Была сейчас в одной школе на Васильевском острове. Прекрасные светлые классы, широкие коридоры (никакого блокадного следа!), замечательная детвора с солнечными глазенками. Зашла к директору. Ну, знаешь ли, видала всяких, но такого… Сидит в кресле напыщенный индюк. Привет, говорю, я, мол, к вам из «Учительской газеты». — «Здравствуйте!» — буркнул он. Даже не предложил сесть! На мои дотошные вопросы о школе отвечал нехотя, однозначно, не поднимая головы. Уставился очками в какую-то бумагу, всем своим видом как бы говорил: «Чего ты пристала? Убирайся ко всем чертям!» Не в настроении директор. Или живот болел, или мозоли ныли — шут его знает! Но я не переставала донимать его насчет школьной программы, дисциплины. Когда же сказала, что от ряда педагогов в «Учительскую газету» поступила жалоба на его грубое с ними обращение, он с натянутой важностью, подняв наконец голову, отчеканил: «Я не груб, а строг. Так было, так будет!.. Не смею более вас задерживать». Ну не хам ли?.. Самодовольный чиновник! Новоиспеченный Тит Титыч, честное слово!.. И такому бюрократу доверяют школу, воспитание ребят?!

— Материал для фельетона, — заметил я.

— Определенно!

Зоя присела на край стола и начала наставлять меня. Это в ее «педагогическом» характере!

— Ты только-только сел в руководящее кресло. У тебя еще все впереди. Конечно, ты не из того теста, что тот школьный индюк. Тем не менее мой тебе дружеский совет: ни тени зазнайства, самовлюбленности и бюрократизма!