Колокол в колодце. Пьяный дождь

— Ты ленишься рисовать! Хотя и умеешь.

Пишта сорвал полотно, бросил его на пол и начал топтать.

— Мещанин! Отсталый мещанин! — кричал он.

Никто не придал этому взрыву серьезного значения. Миклош Биркаш и Фери Фодор, игравшие в шахматы, даже не взглянули на Пишту. Геза рассмеялся, поднял полотно и водворил на мольберт.

— Так даже оригинальнее, — сказал он.

Лили сидела в углу и молча смотрела куда-то вдаль. Беспрерывно звучали марши. Я не выдержал больше.

— Если обо мне спросит Дюси Чонтош, — тихо сказал я Гезе, — я вернусь через час.

Он ничего не ответил, только кивнул, мол, ладно, будет сделано.

По двору, быстро стуча каблуками, кто-то бежал за мной.

Это была Лили.

— Вы разрешите мне пойти с вами? — еле слышно и чуть ли не униженно спросила она. — Там задохнуться можно.

— Я не на прогулку иду, — бросил я, даже не остановившись.

Она пропустила мимо ушей мой резкий тон и продолжала идти рядом, отстав всего на полшага. Как бездомная собака, которая боится получить пинок.

— За что вы презираете меня?

— Я даже не знаю вас.

— Меня зовут Лили… Лили Варнаи.

Я не отрекомендовался.

— Я по вашим глазам видела, что презираете.

— Вам померещилось, — пробормотал я неуверенно. И добавил: — Могли бы выбрать более удачный цвет для своих волос.

— Вам не нравится? — В ее вопросе я уловил неуклюжее кокетство, а может, мне просто показалось.

— Идите к черту!

Девушка или женщина — бог ее знает — остановилась; она отстала, как собака, которой дали пинок.

Улицы уже погружались в темноту. Зажатый между домами жидкий туман, словно сочившийся из асфальта или из булыжников, медленно поднимался вверх, как уровень воды в половодье. Воскресные осенние дни в Йожефвароше, особенно в послеобеденное время, — как они памятны мне! В многонаселенных, тесных квартирах сытно пахнет остывшим обедом. Теперь хорошо бы сразиться в ульти[43]. И опрокинуть пару кружек пива. Каким далеким и милым сердцу кажется теперь все это.

На улицах в эту пору было немноголюдно и тихо, только из-за закрытых окон доносились звуки радио. Обуреваемые страхом первого грехопадения, прыщавые подростки крадучись пробирались вдоль стен домов по направлению к улице Конти. Из корчмы вывалился пьяный. Остановившись на улице, задрал голову и заревел, как бугай в хуторском дворе, когда его гонят к поилке:

— Да здравствует сепаратный мир! Да здравствует его высокопревосходительство регент! — Затем, отвернувшись к стене, кряхтя и бормоча, стал мочиться.

Вскоре я попал в совершенно иной мир. По Большому бульварному кольцу валом валил народ. По мостовой с диким грохотом проносились бронетранспортеры, набитые немецкими солдатами. Затем проехали два грузовика с нилашистами в черной форме, с нарукавными повязками. Однако все это, как какое-то гротескное, но малоинтересное представление, не занимало прохожих. Люди гуляли, мирные семейные пары толкали перед собой скрипящие коляски с маленькими детьми. Лишь несколько человек остановились на краю тротуара и смотрели на проносящиеся грузовики. Они приветственно взмахивали рукой или потрясали кулаками и вдруг накинулись друг на друга. В тот же миг их окружила толпа зевак, но вскоре все разбрелись. С ворот большого пятиэтажного дома какие-то люди сорвали желтую звезду и исступленно топтали ее ногами, как только что Пишта свою картину. Их окружила толпа прохожих, они хохотали, подзадоривали «смельчаков». Какой-то мужчина в кепке крикнул: