Колокол в колодце. Пьяный дождь

— Но не беспринципно!

— Таити! — вскричал Пишта Вирагош и простер свои длинные руки к потолку. — Гоген был прав! Я поселюсь, как и он, на острове Таити, если придет конец этому балагану. — Затем повернулся к Гезе: — И вообще он во всем прав! Упрощение и декоративность! Вот истинное искусство! Все остальное блеф! Мазня!

— Замечательно, старина! — сказал смеясь Геза. — Но мы еще поспорим об этом потом, на Таити. Хотя, думаю, мы до тех пор успеем околеть. И ты! И ты! И ты! — показывал он пальцем по очереди на всех. — Либо в газовой камере, либо в Сибири…

— О том же самом и я толкую! — вскричал Миклош Биркаш. — А он не верит! — И указал на Фери Фодора, ожидая возражений с его стороны. Но Фери Фодор не слышал; он уже ввязался в другой спор, с Силардом Селешем.

По радио объявили о воздушной тревоге. Повторили по-немецки. Но вскоре сказали, что воздушная тревога миновала… Снова грянули марши, а в паузах несколько раз передавали: «Генерал-полковнику Карою Берегффи немедленно прибыть в Будапешт!»

— Кто он такой, этот Берегффи, черт возьми?

— Один из истинных венгров[46].

Лили Варнаи сидела в стороне и читала. Она не только не участвовала в спорах, но даже не прислушивалась к разговору, она вела себя так, словно все это ее ничуть не интересовало, как человека, который уже ничего не ждет от жизни.

Мне до смерти надоел этот бессмысленный спор, беспомощное размахивание руками, неспособность убедить ни других, ни самих себя. Сейчас даже жалкий, дрожащий от страха Биркаш был мне симпатичнее других. По крайней мере он был искреннее остальных — не скрывал, что боится, не прятал свой страх за различными теоретическими разглагольствованиями, не старался его спрятать, как грязное белье в бумагу. «Подожду еще часок. Если Дюси Чонтош не придет, уйду». Но куда? Да где-нибудь переночую.

Спор между Фодором и Селешем все нарастал и ожесточался.

— Может быть, предоставим это будущему! — слышал я густой баритон Фери Фодора. — Да и вообще, где они сейчас, эти рабочие? А что делают крестьяне? — Он обратился ко мне за подкреплением своих доводов: — Ты только что приехал из деревни. Скажи, что делают крестьяне?

— Читают твои опусы… О возрождении буржуазного гуманизма! — огрызнулся я.

Сразу же подключился Геза:

— И о падении Франции… Тебе не помогло даже то, что ты всячески поносил французов… Хотя и знаешь, как едят бруснику… — И заговорщически подмигнул мне.

Я ничего не сказал. И в этот момент подумал о споре с Андрашем; мне стало очень стыдно. Но что-то восставало во мне и против вульгарных полемических приемов Гезы.

— Извини! — сказал я Фодору.

— Видно, я здесь сегодня самый что ни на есть козел отпущения, — пробормотал он обиженно.

Геза, конечно, был озадачен тем, что я не поддержал его; он сразу подошел ко мне и примирительно спросил:

— Так помнишь бруснику?

— Нет! — Хотя, конечно, помнил.

Это было в конце мая или в начале июня 1939 года.

Мы ужинали у графини Д. (Это звучит так, будто нас по меньшей мере раз в неделю приглашали на ужин к какой-нибудь графине или герцогине.) Пожалуй, следует уточнить: графиня Д. была женщиной честолюбивой и не лишенной художественного и, я бы даже сказал, политического чутья. В ее маленький литературно-художественный салон ни Геза, ни я не только не были вхожи, но даже не знали о его существовании, как и о самой графине. На тот вечер по протекции Фери Фодора, с которым Геза был знаком, она пригласила нас. Мы понятия не имели, зачем ей это понадобилось. Долго раздумывали, идти или нет. А почему бы, собственно, не пойти? Поглядим, а главное — отлично поужинаем. Уж, наверно, у графини подадут знатный ужин!