Колокол в колодце. Пьяный дождь

— Но это неизмеримо важнее, чем вот такая болтовня!

Меня задевал его менторский тон; вызывало чувство досады то, что он не понимает, о чем я ему толкую; бесило, что и я сам не был уверен в своей правоте.

— Я слышал только один выстрел… Но как выяснилось, это всего лишь сработал капсюль. Какой-то парень, засучив рукава, разбил его на столбе-силомере на ярмарке на площади Ракоци… От имени всего рабочего класса… — И я начал саркастически смеяться. Нет, это был даже не смех, а конвульсивный хохот. Смеясь, я хлопал себя по коленям, как человек, который рассказал забавный анекдот и сам заливается громче всех.

Андраш удивленно смотрел на меня, еще сильнее сморщив лоб, который был похож сейчас на меха гармоники; от этого его мальчишеское лицо сделалось настолько комичным, что я не удержался и захохотал пуще прежнего.

Он подождал, пока не прекратился мой безудержный, готовый перейти в икоту смех, и сдавленным голосом спросил:

— Кто она, эта женщина?

Я не сразу понял, кого он имел в виду.

— Ну, та самая, которая пришла с тобой… — Он произнес эти слова негромко, почти шепотом, но с таким вызовом и укором, что даже поразил меня.

— Одна скрывающаяся еврейка.

— Помогаете друг другу скрываться? На пару веселее, не так ли? В любовных утехах надеешься обрести душевное равновесие? — И он стал насмешливым, колючим, как безжалостный зимний ветер. — Разглагольствуешь о безответственности нации… а сам шляешься с крашеными шлюхами… в такое время!.. Суровое время! Понимаешь? Суровое время!

Совершенно ошеломленный, я потерял дар речи и еле выговорил, заикаясь:

— Но ведь… Да как ты смеешь?.. Как ты мог подумать так обо мне?..

Он не слушал меня. Говорил свое с нарастающим ожесточением.

— Моя сестренка была звонким жаворонком… Ты заглушил в ней ее жизнерадостный смех!.. Своими безрадостными слюнтявыми сомнениями… Да! Своим трусливым, растленным цинизмом… Где ты подцепил эту и приволок к нам?

С ума можно сойти! Чего он хочет? И этот наглый тон! Как он смеет встревать между мной и Мартой! Я знал, что он очень любит свою младшую сестру. Они выросли без матери, и это породило между ними чувство глубокой, чистой, прекрасной дружбы и привязанности, что было неизмеримо больше обычной братской любви. До сих пор он никогда не вмешивался в нашу с Мартой семейную жизнь. Да и повода к тому не было. А если между нами и случались незначительные размолвки, то он чаще всего становился на мою сторону. Что все это может значить? С чего его прорвало сейчас?

Я встал, чувствуя, как кровь отхлынула от моего лица.

— Ты несешь вздор! — сказал я и вышел из комнаты.

Не знаю, слышали ли находившиеся в смежной комнате нашу ссору. Скорее всего, да. Испуганно, в замешательстве, Вильма спросила:

— Уже уходишь?

— Да. — Я простился с нею и с тестем. Андраш не вышел. Лили тоже попрощалась, и мы ушли. Вильма успела крикнуть нам вслед: