Колокол в колодце. Пьяный дождь

Ленке стирала; дети уже пообедали, со двора доносились их звонкие голоса.

— Как поживает Марта?

— Спасибо, хорошо.

— А дети?

— Тоже хорошо.

— И мне хотелось отвезти детей к своим старикам, — вздохнула Ленке. — Но ты же знаешь, какой Пишта.

Я готов был расцеловать ее за то, что она не стала расспрашивать меня: что, мол, там, в мастерской, не передавали ли чего по радио? От нее веяло каким-то добрым спокойствием. И вообще я любил эту пышную маленькую женщину за ее простоту и врожденный ум и иногда жалел. Хотя вряд ли она нуждалась в моей жалости. Пишта познакомился с ней, когда эта деревенская девушка работала прислугой в Будапеште. В тот период Пишта понял, что он по своей сути анархист и женился на Ленке, чтобы и этим подорвать устои буржуазного строя.

— Что это за девица там, в мастерской?

— Девица? Какая девица?

— Ну та, яркая блондинка.

— А, Лили? Она женщина, а не девица. Художница по керамике вроде бы. — Помолчав, Ленке добавила: — Пишта привел ее несколько дней назад. Так и живет у нас.

— Последняя интеллектуальная любовь! — сказал я смеясь.

Ленке как кошка набросилась на меня:

— Не смей издеваться! Художник не может обойтись без интеллектуального вдохновения!

В ее устах так мило прозвучало это «интеллектуального вдохновения», что я невольно подумал: это не Пиштины слова, она сама их придумала.

— Ладно, ладно, Ленчике, пусть будет по-твоему! Только не бей! Значит, это новейшее интеллектуальное вдохновение?

— Ты никогда не понимал Пишту! — укоризненно сказала Ленке. — Хотя ты сам в душе художник.

— Главное, чтобы ты понимала его, Ленчи!

— Нет, она не из тех… — Она стала озираться, словно желая убедиться, не притаился ли кто-нибудь в тесной кухне, и прошептала: — Мы ее укрываем… Еврейка… Жена одного Пиштиного знакомого. — Минуту она поколебалась, говорить ли дальше. Затем, опустив глаза, зашептала еще тише: — Несколько месяцев она была любовницей одного жандармского офицера… — Взглянула украдкой на меня: как я воспринял это сообщение. — Я не презираю ее… Она принесла себя в жертву, чтобы спасти родителей и братьев с сестрами… — Снова замолчала и, тяжко вздохнув, задумчиво произнесла: — Ради своих детей я тоже поступила бы так…

Я растроганно смотрел на эту женщину, излучавшую сияние нетронутой наивной чистоты, и думал: если сделаю когда-нибудь фильм, то непременно с ней в роли матери. Она на целую голову выше хоть и не лишенного таланта, но полусумасшедшего, сумасбродного Пишты. Я взял ее руку и поцеловал.