Битва за Лукоморье. Книга II [сборник litres]

На плечи чародея, статного и белобородого, падали седые волосы. Средних лет или пожилой – не разобрать. Облачен он был в долгополую белую хламиду и плащ, в руке сжимал длинный резной посох.

Отшатнувшийся было от дерева Онфим еще раз низко поклонился – теперь уже незнакомцу. Тот, шагнув вперед, что-то негромко сказал, похоже, приветливо и ободряюще, потому что в ответ слова у чеботаря хлынули потоком. Он говорил тоже тихо, но горячо, прижимая руку к груди, а потом рухнул перед чародеем на колени.

Терёшка сморгнул и потер глаза. Со зрением у него творилось что-то странное. Чем пристальнее парень всматривался в белую фигуру, тем сильнее она расплывалась. Очертания ее искажались, размазывались и корежились, словно из-под них пыталось проступить какое-то темное, шевелящееся пятно, напоминающее очертаниями человека. Такого с Терёшкой не случалось еще ни разу в жизни. Он аж испугался.

– Терёшка… – тоже испуганно шепнула Миленка в ухо другу, тронув его за плечо. – Гляди… Нож твой…

Мальчишка перевел взгляд на рукоять отцовского ножа у пояса – и чудом не ойкнул. Камень в рукояти наливался светом. Не васильковым, как было во время боя с вештицей и схватки с болотниками. Внутри самоцвета полыхало темное, иссиня-багровое пламя. Парень схватился за рукоять, украшенную китежской рогатой лунницей, и ощутил, как она знакомо теплеет.

– Ах твою ж… – выдохнул рядом Молчан.

Лицо богатыря побледнело – и он закусил губу точно от боли. По его лбу и вискам ползли крупные капли пота.

– Данилыч, что с тобой? – вскинулся Баламут.

– Почуял гад все-таки… что-то… С Онфимом говорит… а сам волшбой кусты прощупывает… силу из меня тянет… – прохрипел Молчан. – Как клещами раскаленными… Боюсь… защитный круг не удержать…

Чародей тем временем наклонился к чеботарю, помогая ему подняться с колен. Что-то опять тихо произнес, и вот тут-то на лице Онфима впервые отразился самый настоящий ужас. Даже ночная темнота, которую с трудом рассеивал отблеск догорающего факела, не смогла скрыть, как оно исказилось. Но отец Дубравки пересилил себя. Кивнул чародею и потянул руку к вороту рубахи.

– Дядька Онфим, стой! – отчаянно крикнул Терёшка. – Не смей! Не волшебник это, нечисть!

Глаза у него слезились от острой рези, но с них наконец-то как будто сорвало пелену. От того, что он увидел, когда рассеялась эта пелена, Терёшка аж задохнулся.

Следом это увидели все остальные. Черта защитного круга, которую обвел вокруг их засидки Молчан, вспыхнула кроваво-алым огнем и рассыпалась искрами: сил, чтобы и дальше противиться чужой волшбе, у Даниловича не хватило. А тот, кто творил эту волшбу, услышал крик Терёшки – и понял, что прятаться под мороком больше ни к чему. Сорвал с себя поддельную личину и предстал перед людьми в своем истинном виде.

– Мамочки… – ахнула Миленка.

– Чтоб я сдох… – пробормотал Баламут.

Слова, которые у Вышеславича вырвались потом, при девицах не произносят. Но ему было не до того, чтобы следить за языком.