Эпоха «дворских бурь». Очерки политической истории послепетровской России (1725–1762 гг.)

Зато не симпатизировавшие правителю дипломаты сразу стали прогнозировать беспорядки; их донесения сообщали о «брожении среди народа» (под которым понималась прежде всего гвардия), недовольстве офицеров и направленных против них репрессиях. При этом назывались фамилии лиц, по-видимому, не замеченных ведомством А. И. Ушакова — во всяком случае, не проходивших по сохранившимся документам Тайной канцелярии. «Опальный» австрийский резидент Гохгольцер, по словам Шетарди, заявлял, что завещание Анны — подлог Бирона, но «зло не непоправимо».[1290] Вполне вероятно, что на подобные оценки повлияла поддержка по инициативе герцога территориальных претензий Августа III Саксонского к Австрии.[1291]

В сообщениях дипломатов Франции, Швеции и Пруссии осенью 1740 г. критическая информация в адрес регента преобладает по сравнению с оптимистическими реляциями Финча, но насколько она отражает настроения столичного общества той поры? Предсказываемый переворот, по-видимому, явился неожиданным: Шетарди, например, приписал его успех прежде всего руководству Остермана. При описании события дипломатов интересовали главным образом «технология» и действия ключевых фигур заговора, а не реакция окружающих. Однако Шетарди счёл нужным отметить поведение гвардии: «Как в тот момент, когда герцог Курляндский был провозглашён регентом, они выразили своим молчанием и сдержанностью чувство уныния и скорбного удивления, так теперь они изъявили свою радость и удовольствие несмолкаемым криком и непрерывным подбрасыванием шапок на воздух».[1292]

Из всех отечественных источников только мемуары князя Я. П. Шаховского оставили картину «смятения» чиновной публики сразу после переворота, дополнившую деловой «рапорт» Манштейна. Только что при поддержке Бирона Шаховской стал действительным статским советником, «главным по полиции» — и через несколько дней был поражён неожиданным известием. Князь поспешил во дворец, «следовал за другими, спешно меня обегающими. Но большею частью гвардии офицеры с унтер-офицерами и солдатами, толпами смешиваясь, смело в весёлых видах и не уступая никому места ходили, почему я вообразить мог, что сии-то были производители оного дела».

Известие о состоявшемся перевороте, пишет Шаховской, «поразило мысль мою, и я сам себе сказал: "Вот теперь регентова ко мне отменно пред прочими милостивая склонность сделает мне, похоже, как и после Волынского, толчок; но чтоб только не худшим окончилось. Всевидящий, защити меня!" В том размышлении дошёл я близ дверей церковных; тут уже от тесноты продраться в церковь скоро не мог и увидел многих моих знакомых, в разных масках являющихся. Одни носят листы бумаги и кричат: "Изволите, истинные дети отечества, в верности нашей всемилостивейшей правительнице подписываться и идти в церковь в том евангелие и крест целовать", другие, протеснясь к тем по два и по три человека, каждый только спешит, жадно спрашивая один другого, как и что писать, и, вырывая один у другого чернильницу и перья, подписывались и теснились войти в церковь присягать и поклониться стоящей там правительнице».