Россия: у истоков трагедии 1462-1584 [calibre 5.27.0]

Это еще не все, однако. Логика мифа глубока и ковар­на. Стоит признать его исходный постулат — и придется отступать дальше. Стоит признать, что самодержавие ес­тественно для России, а тиран — «Отец Отечества» — и придется соглашаться, что освобождение монархии от «аристократического плена» невозможно без опричнины.

Но как все-таки быть с катастрофой русского крестьян­ства, которая ведь оказалась первым же результатом это­го «освобождения монархии»? Тут мы снова убеждаемся в могуществе мифа: он заставляет Скрынникова лгать и маневрировать. Точно так же, как заставлял он маневри­ровать Бахрушина.

Мы сейчас увидим, как бессознательно лукава (в отли­чие от Покровского) и морально увертлива (в отличие от Соловьева) его позиция. Похоже, что «буржуазные пред­рассудки», включающие, между прочим, и элементарную научную честность, совершенно его покидают, едва под­ходит он к анализу влияния опричнины на положение кре­стьянства. Скрынников, конечно, декларирует: «Бессмыс­ленные и жестокие избиения ни в чем неповинного насе­ления сделали само понятие опричнины синонимом произвола и беззакония»79. Однако в конкретном анализе он тем не менее незаметно переставляет акценты с этого произвола и беззакония на стихийные бедствия и повыше­ние налогов.

«В годы боярского правления новгородские крестьяне платили небольшую денежную подать государству. С нача­лом Казанской и особенно Ливонской войны государство многократно повышало денежные поборы с крестьян. Уси­ление податного гнета и помещичьей эксплуатации стави­ло мелкое крестьянское производство в крайне неблаго­приятные условия. Но не только поборы были причиной той разрухи, которая наступила в стране в 70-80-х гг. XVI века. Катастрофа была вызвана грандиозными стихий­ными бедствиями... Неблагоприятные погодные условия дважды, в 1568 и 1569 губили урожай. В результате цены на хлеб поднялись в 5—10 раз. Голодная смерть косила на­селение городов и деревень. В дни опричного погрома Новгорода голодающие горожане в глухие зимние ночи крали тела убитых людей и питались ими... Вслед за голо­дом в стране началась чума, занесенная с Запада... Трех­летний голод и эпидемия принесли гибель сотням тысяч людей. Бедствия довершили опустошительные вторжения татар»80.

Вот видите, за голодом, чумой да татарами опричнина уже почти и незаметна. Я даже не говорю о том, что в мо­мент величайшего национального бедствия, когда люди ели друг друга, правительство не только не было с ними, оно было против них. Оно не открыло для них государст­венные закрома, как сделал, например, в 1602 году Борис Годунов, не ввело рационов, не пыталось предотвратить ха­ос. Напротив, оно совершенно сознательно его увеличива­ло, бессмысленно истребляя людей и сея вокруг себя демо­рализацию. Не говорю я также о том, что ни о каком татар­ском вторжении и речи бы не было, восторжествуй в конце 1550-х антитатарская стратегия Правительства компромис­са. Говорю я лишь об очевидном факте, который мужест­венно выдвинули на первый план шестидесятники Кашта­нов и Шмидт и которого словно не замечает Скрынни­ков, — о гибели под руками опричников единственной надежды страны, «лутчих людей» русского крестьянства.